Чтение онлайн

Шурышкарский район по площади не с одну европейскую страну, а жителей не более 10 тысяч человек. Так что в лицо почти все друг друга знают.

— А что-о еще там делается, — пытаясь встряхнуть себя от воспоминаний, обращается Иван Григорьевич. — Как мужики, строятся?.. Много молодежи остается дома?.. Вьют свои гнезда?.. К реке, к лесу как относятся?..

Я уже знал, что горестные мотивы из разговора надо убирать, не бередить душу писателя.

— Вы старика Шиянова знали?

— А ка-ак же. Жив еще э-этот чудак?

— Так ему некогда помирать, Иван Григорьевич. Работает, лошадей пасет на острове Мелексим…

— Зна-аю. По середине Большой Оби этот песчаный остров…

— Так вот, — отвлекаю я писателя. — Видит он давеча, как сверху по течению со стороны Тобольска спускаются четыре шлюпки под парусами и с лозунгом: «Никто не забыт, ничто не забыто!» Это, оказалось, студенты исторического факультета собирают материалы про участников войны.

Уху из жирного муксуна приготовил старик для гостей. По кругу пустил рюмку. А после второй и третьей его понесло… Он не только не счесть мостов повзрывал и гнал фашистов до самого Берлина, но лично встречался с Жуковым. И хоть стал Героем Советского Союза, местный военкомат до сих пор награду не представил…

— Ну-у и что-о дальше-то?..

— Так вы же знаете, что он нигде не служил и не призывался.

Студенты по прибытии в Салехард — сразу же в окружком партии с рассказами о новонайденном герое. Там такой шум поднялся… Вот меня и послали разбираться от газеты с этим подвигом. Выяснилось, что дурачился Шиянов, любил мозговые извилины у окружающих проверить. В том числе проверил и начальство.

Мне до сих пор помнится, как смеялся Иван Григорьевич. Правая рука безжизненно висела, левой он с трудом бороздил по столу, не в силах оторвать, и тогда склонял к ней крупную голову. Все тело у него тряслось от смеха, багровело лицо, слезинки сыпались из глаз, которые он размазывал по руке. А в перерывах стонал:

— Во-от, лешак! Во-от, хо-олера…

Смех у него был искренним и детским. Когда он ожидал шутку, в глазах заранее искрились чертики. После этого Иван Григорьевич начинал возбуждаться, специальной клюкой, подвигая и отодвигая на широком самодельном деревянном столе папки с рукописями.

— Чи-итай… Что-о скажешь?..

Это были главы из романа «Живун».

Мне симпатичны были его зарисовки, особенно добротно прописанные живые и запоминающиеся бытовые сценки северного народа. В своих воспоминаниях я бы не хотел цитировать что-то из произведений Ивана Григорьевича, к чему обычно прибегают литературные критики, «предваряя» прозу писателя. Я просто хотел, чтобы доброжелательный читатель вместе с нами проследил путь писателя и человека. Что бы ни было на пути, но люди высокой нравственности и духовности, каковым был Иван Григорьевич, при всех невзгодах остаются спокойными и уверенными в себе.

При каждой встрече, уходя, я ловил себя на мысли: вот я — с двумя руками, с двумя ногами и головой, еще об стенку не ударившись, нахожусь в разладе с собою, в состоянии импульсивности и неуверенности. И вот ты — откуда такая гармония, органичность?

Мне сейчас думается, что Иван Григорьевич, не вставая с дивана, через единственное окно в кабинете напротив воспринимал мир намного глубже. Доносившийся до второго этажа с улицы гул машин, говор людей для него не только звуки, это общение.

— По-осмотри за окном, кто-о по-оет?

Около дома рос тополь. Начиналась первая капель. Чавкали автомобильные колеса, превращая снег в черное месиво.

— Птички какие-то, серенькие и с хохолком…

— Пти-ички, — пренебрежительно крутит головой Иван Григорьевич. — Э-это же хохлатый полевой жаворонок… Птички-и, — фыркает он презрительно. — Во-от ходишь и не видишь. Ми-имо себя хо-одишь…

Мимо себя ходишь!

За все время знакомства я никогда не видел писателя отчаявшимся. Хотя нет. Один раз уже поздно, приехав вечером, я застал Ивана Григорьевича хныкающего и ворчащего:

— Во-от, хо-олера, ни сту-учать, ни бренчать не можешь!..

В первое время подумал, что он с кем-то разговаривает. Он и действительно разговаривал, только со своим единственным живым пальцем, обмотанным бинтом. Дописывались последние главы «Живуна», произошла перегрузка пальца, на котором Анна Владимировна постоянно меняла примочки.

И мне вдруг раскрылся этот человек еще с одной стороны. Единственный палец! И этот палец прокормил четырех детей. Да и Анна Владимировна, поскольку вела хозяйство и обихаживала писателя, не могла работать. А что такое гонорар? Это мизерное поощрение, на которое северные не начисляются. На работе можно и баклуши бить, но зарплату все равно получишь. А если вот так вдруг перестать писать — кто платить и за что будет?

Этот вечер был нерабочий. Пальцу сделали выходной. Иван Григорьевич полуползком, как мог, пристраивался на диване, готовый выслушать про Север, про Мужи.

— Ма-ать, а ма-ать! — гудел он, вызывая жену. — Да-авай сюда мою фронтовую.

Анна Владимировна принесла эмалированную кружку, в которой немножко было налито водки, и положила сверху бутерброд.

— Ну-у, давай же быстрей рассказывай, — от нетерпения заелозил Иван Григорьевич, — а я помаленьку буду слушать и вот этим запивать, — хохотнул он, зацепив большим пальцем, как крюком, за ручку кружки — с другой посудиной ему бы не справиться.

В этот вечер мы прилично наболтались. Я ему рассказал, что есть у нас замечательная женщина в районе, которая каждый год истоминские вечера проводит с песнями, с чаепитием, с зырянскими шаньгами. Она знает всех прототипов «Живуна», их судьбы. Да что там прототипы! Как-то в разговоре давай считать, сколько в Мужах парней неженатых. В одном только ошиблась или засомневалась. А ведь население-то в Мужах ой-ей — более трех тысяч.

В последние два года уже не слышалось стучания на печатной машинке, хотя она и не была прикрыта чехлом. Умытый и побритый Анной Владимировной писатель часами неподвижно смотрел на окно. Там голубая полосочка неба, там вечность, там плывут его родные гуси-лебеди. Нет, никогда они не пролетят мимо Мужей, грустным клекотом они передадут привет землякам.

27 июля 1988 года Ивана Григорьевича не стало. Но с нами остался писатель, его книги, его любовь к ямальской земле.

Север! Суровый и прекрасный край, ранимый даже от неосторожного прикосновения и жестокий в своей необузданной лютости. Поэтические белые ночи, полярное сияние, бескрайний разлив серебристых снегов, полноводная кормилица Обь и нюрмы (нюрмы — тундровые просторы с цветущими коврами морошки, обрамленные коренастым леском). Все это — наш Ямал.

Но это только один набор красок. Есть и другой. Бездорожье и безлюдье, свирепый гнус, лютые морозы, метели, зимние ночи длиною в тысячи часов. Только сильный духом и крепкий человек может жить на Севере. Почему же природа Ямала так неожиданно благосклонно отнеслась к писателю Истомину? Она ждала своего певца?