Жубиаба
Шрифт:
— Ну, тезка… Чтобы белье чистое было, как снег…
Дона Елена сама вела хозяйство, даром что богатая. Говорила — кому нечего делать, того одолевают дурные мысли. И хотя ходила хозяйка и в кино, и в гости, и на прогулки, у нее всегда хватало хлопот по дому. Муж умолял ее не заниматься хозяйством, у них ведь служанки есть, умолял не губить своей красоты и молодости на кухне — ей было двадцать два года, но дона Елена и слышать ничего не хотела.
— Если поручить все служанкам, у тебя и рубашки порядочной не будет… А потом, мне это нравится…
Муж целовал ее в щечку, и нежная пара отправлялась в кино. По дороге муж рассказывал ей о делах, с гордостью говорил об успехах «Объединенных пекарен». Хотел открыть еще одно предприятие в Итапажипе. Она улыбалась. Она восхищалась им. Какого необыкновенного человека дал ей в мужья господь бог! Руис уверял ее:
— Это ты приносишь мне счастье. Без тебя не знаю, что бы я делал…
Благодаря доне Елене Кловис устроился работать в пекарне. Прачка попросила, и на следующий же день Кловис получил место. Теперь прачка снова идет к хозяйке, которую не видела уже два года, с тех пор, как Кловис работает. Узнает ли дона Елена свою тезку?
Дона Елена сидит в гостиной, вышивает. Наверху принимает ванну муж — сегодня он вернулся домой вспотевший, грязный. Весь день он суетился, бегал, искал людей — работать в пекарнях.
Едва узнав о приходе прачки, дона Елена распоряжается, чтобы ее провели в гостиную. Бросает вышивание, которым занималась при свете керосиновой лампы. (Муж сердился: испортишь зрение, Елена…) Дона Елена улыбается женщине, которая стоит перед ней, опустив глаза:
— Наконец-то, тезка, собралась нас проведать…
— Занята я очень, дона Елена… с детьми разве найдешь время…
— Знаешь, тезка? Такой прачки, как ты, у меня больше не было…
Елена нерешительно улыбается. Дона Елена чувствует — прачка пришла с какой-то просьбой.
— Тебе что-нибудь нужно?
Елена не знает, с чего начать. Она мнется, ломает пальцы. Дона Елена спрашивает:
— Случилось что-нибудь? С детьми? С мужем?
— Слава богу, ничего пока не случилось, дона Елена… Только забастовка вот…
— Ах! Забастовка! Руис тоже страшно расстроен…
— Да ведь от него все зависит…
Дона Елена ничего не знала. Прачка рассказывает ей о жизни в предместье, о пекарях, получающих за работу гроши, о голодных семьях, о больных детях. Забастовка правильная, просят они сущие пустяки, а сейчас им совсем есть нечего. Ее детей сегодня соседка накормила, сжалилась… У других голодают дети…
Дона Елена потрясена. В глазах у нее слезы:
— Голодные дети! Не может этого быть…
Может. А одну негритянскую девочку убили сегодня полицейские во время стычки с пекарями. Это еще не все. Другие дети плачут от голода.
— Еще день, два — пойдем по миру… А ведь мы так мало просим!
Дона Елена взволнована. Она встает. Руис, конечно, ни о чем не подозревает. Если бы он это знал, он бы давно увеличил жалованье рабочим.
— Руис — такой добрый… Дона Елена ведет прачку в кухню. Собирает ей гостинцы, все самое лучшее. И еще деньгами дает двадцать мильрейсов. Женщина уходит, сгорбившись, как рабыня, плача, как рабыня. Дона Елена утешает ее:
— Не беспокойся, тезка. Я сию же минуту поговорю с Руисом. Он ничего не знает. Я расскажу ему, и он сразу повысит зарплату. Он такой добрый.
Когда жена входит в комнату, Антонио Руис, владелец «Объединенных пекарен», надевает шелковую рубашку. Его пугает выражение ее лица:
— Что с тобой, детка? — Он подходит, целует ее. — Тебе скучно? Почему ты не пошла в кино? — Руис смеется: — Забастовка отняла кино у моей ненаглядной душеньки… у моего ангела…
— Я о забастовке хочу поговорить с тобой, Руис.
— Ударилась в политику, детка?
В комнате рядом, в роскошной кроватке, среди дорогих кукол спит их дочка. Дона Елена вспоминает о голодающих детях.
— Ты должен принять их требования и дать прибавку…
Муж подпрыгивает, как ужаленный.
— Ты что? — В его голосе — резкость, которой дона Елена раньше не слышала. Он спохватывается, продолжает нежно: — Счастье мое, ты ничего в этом не понимаешь.
— Кто тебе сказал, что не понимаю? Понимаю лучше, чем ты (перед ее внутренним взором — голодные дети). Я знаю то, о чем ты даже не подозреваешь…
Дона Елена, волнуясь, передает мужу все, что рассказала ее прачка. Кончив, она торжествующе улыбается:
— Видишь, я знаю такие вещи, которые тебе и не снились. Твоя женушка прекрасно осведомлена.
— Кто тебе сказал, что я этого не знаю?
— Ты знаешь? Знаешь, и…
Дона Елена ошеломлена. Ее будто обухом по голове стукнули. У нее потемнело в глазах, голос осекся… Муж обнимает ее.
— Что ты, Лена? Да, я знаю…
— И… ты не даешь им прибивки? Это же преступление!
Удивление Руиса не наигранное — настоящее.
— Почему преступление?
Дона Елена не может прийти в себя. Она возмущена, испугана.
— По-твоему, это не преступление — допускать, чтобы эти люди, эти женщины, эти дети умирали от голода…
— Я, милая, тут не при чем. Так заведено с сотворения мира. Всегда были бедные и богатые.
— Но, Руис, ведь там голодают дети… маленькие дети… такие, как наша Ленинья… Ты представь себе: Ленинья плачет от голода! Боже мой, какой ужас…