Жулик
Шрифт:
Как долго я сидел, сказать трудно. Затем лег, сознание угасло, однако, проснувшись от холода, сразу не мог понять, куда попал. Вокруг стоял тот же полумрак, только вместо луны в окно проникал робкий свет зарождающегося дня. Я потянулся. Измятое железом тело нестерпимо ныло, мозг нехотя ожил и весь кошмар предыдущего дня проявился вновь. От бессилия я застонал. С грохотом открылась дверь.
– На выход! Руки за спину! Пошел! – скомандовала молодая девка, почти ровесница, в короткой, не по уставу, юбке и с двумя «соплями» на погонах.
Придерживая спадающие, без ремня, брюки, шлепая разбитыми ботинками, я поковылял вперед. Чувствуя презрительный взгляд конвоирши, я ощутил сильнейший прилив ярости и решил, что назло обстоятельствам все равно выйду отсюда.
Поводив по коридорам, девка остановила.
– К стене! – и щелкнула замком. – Вперед!
В отличие от предыдущего, это убежище напоминало пенал и не пустовало. Зеки лежали на нарах, кто-то стоял в проходе, двое играли в нарды. Не зная, что делать, под прицелами любопытных глаз я топтался у входа. Открытие двери всегда событие. Оно сулит насельникам или перемену арестантской доли, или развлечение, когда в хату попадает новенький.
– Присаживайся. В ногах правды нет, - сказал сидящий за столом нацмен и продолжил: – Поведай, зема, кто ты, откуда и за что к нам попал.
– Вчера осудили по 154-й.
– Что за статья? Впервые слышу.
– Козу в колхозе отымел! – раздалось сверху.
Потом я часто буду объяснять и ментам, и зекам, за что сижу. Ни те, ни другие, кроме банальных краж, мордобоя и наркоты, ничего не знали.
– Спекуляция, крупный размер, – ответил я.
– Барыга, значит, - он не обратил внимание на хохот. – А к нам откуда, похоже ты не местный?
– Из Москвы
– В Москве все пидоры! – задорно продолжил тот же голос. – Аслан, на дальняк его, под шконку!
– Цыц!! – рявкнул Аслан. – Пока я смотрящий, беспредела в хате не будет!
Усвоив первые уроки новой жизни, я понял: изгоем мог стать запросто. К недовольству старожилов, Аслан поселил меня на первом ярусе, что являлось привилегией и удобством: отпала необходимость лазить, и вечно горящая лампочка не мешала спать.
Аборигены быстро потеряли ко мне интерес и звали просто: Москва. Часто просили: «Москва, приколи за Пугачеву! А правда, что Леонтьев пидор?» – и все в том же духе. Подобно Шахерезаде, я рассказывал притихшей камере городские новости. Когда истории иссякли, выдумывал их и чем бессовестнее врал, тем большим успехом пользовался.
В Краснодар прилетел отец, и мы встретились. Выглядел он разбитым. Называя суд чудовищной ошибкой, папа верил в апелляцию и восстановление справедливости. Обратно я возвращался с надеждой в светлое будущее, пакетом купленной отцом еды и зубной щеткой. Деликатесы произвели должное впечатление, меня зауважали и пригласили в «семью». Так в тюрьме называют сообщество, объединенное идеей совместного поедания передач. В этом немало рационального. Еда в «одну харю» гарантирует драку, а то и поножовщину. У коллектива отнять кусок невозможно. Когда харчи съедены, ячейка тюремного бытия распадается и собирается в другом составе.
Общаясь в камере, я узнал, что не один сижу «ни за что». Дядя Жора, добродушный станичник, выходя из сельпо, взял по пьяни чужой велик и поехал на два года. Другой колхозник спер мешок комбикорма и получил, как и я, три. Сталинский завет сажать за колоски исправно выполнялся и в наши дни.
Конец ознакомительного фрагмента.