Чтение онлайн

Опять Гертеру вспоминается Марникс. Такое мог бы сказать Марникс.

Убить ребенка! Фальку словно заливают в жилы расплавленный свинец. За тридцать три года, что он прожил на свете, ему не приходило в голову ничего подобного. Что за мир? Как представить себе, что через короткий промежуток времени он уничтожит эту маленькую жизнь! Может, лучше схватить пистолет и выстрелить себе в голову? А как же Юлия? Из глубин памяти вдруг всплывает тот единственный раз, когда он стрелял в человека, это было девять лет назад, в венской федеративной канцелярии, во время неудавшегося путча. В хаосе и суматохе выстрелов, криков, взрывов ручных гранат и звона разбивающегося стекла он увидел в угловой комнате, в которой больше никого не было, Дольфуса, лежащего ничком на ковре. Он стонал и звал священника — Фальк сразу его узнал, федеральный канцлер ростом был едва ли больше Зигги. Из глубокой раны под левым ухом у него текла кровь. В эту минуту в нем проснулся инстинкт насилия и, не успев даже осознать, что делает, он выстрелил. Несколько дней спустя Отто Планета признался в том, что сделал первый выстрел, который сочли роковым; меньше чем через неделю его осудили и повесили. Кто сделал второй выстрел, из оружия иного калибра, выяснить так и не удалось, предположения на этот счет выдвигаются до сих пор. Фальк стеснялся кому — либо об этом сказать, даже Юлии, он молчал даже тогда, когда путчистов после аншлюса назвали героями, а после войны замолчал и подавно. Он пытался убедить самого себя в том, что добил его из милости, чтобы человек больше не мучился; но обмануть себя ему не удалось, и тогда он похоронил в себе страшное воспоминание и больше к нему не возвращался.

Он засовывает в карман пистолет и идет в кухню, там Зигги размешивает в тарелке с овсяной кашей кусочек масла и половину молочной шоколадки, как учил его отец. Прощальный завтрак приговоренного к смерти. Зачем ему есть? У него ведь даже не будет времени переварить пищу. Время! Юлия, закурив первую на сегодняшний день сигарету «Украина», прохаживается и тихонько напевает:

Время тверже, чем гранит, которым обнесен дом, на нем не остается ни царапины. Сознание того, что она сейчас, сама того не ведая, видит ребенка в последний раз, ранит его еще больнее, чем мысль о том, что вскоре ему предстоит. Он резко поднимается с места:

— Ну, нам пора.

— Надень шарф, Зигги, как бы ты не простыл. И ради Бога, будьте осторожны.

Когда они выходят на улицу, они видят сверкающий повсюду игольчатый иней.

— Смотри, папа, Пресвятая Дева Богородица рассыпала швейные булавки.

Рыдания сотрясают Фальку грудь, он берет Зигги за руку. Пока они взбираются вверх на альпийский луг, мальчик все время подпрыгивает как козлик, словно хочет взлететь. Из-за ельника слышится «Хайль Гитлер» — это им преграждает дорогу эсэсовец, патрулирующий с собакой овчаркой на поводке и с карабином через плечо. Фальк предъявляет ему пропуск, выданный Миттельштрассером, и они идут дальше. Зигги вдруг спрашивает:

— Папа, а откуда берется вода?

— Я не знаю.

— А дядя Вольф знает?

— Наверняка. Дядя Вольф всегда все знает.

— Но только не то, что тетя Эффи курит, когда его нет.

— Возможно, и это тоже.

Рык отдаваемых приказов приближается, но до Зигги, похоже, их смысл не доходит. Они идут дальше, мальчик, задумчиво опустив голову, смотрит себе под ноги и вдруг через какое-то время спрашивает:

— Но если знаешь все, как узнать, что это и вправду «все»?

— И этого я не могу тебе сказать, Зигги.

— Я тоже многое знаю, но как мне узнать, все или не все?

Фальк молчит. Какая пытка! Пусть лучше бы мир перестал существовать, весь мир — это одна сплошная ошибка, кошмарное уродство, до того бессмысленное, что ничто, решительно ничто в нем не имеет значения. Все забудется и в конце концов исчезнет, как если бы никогда не существовало. Эта мысль вдруг придает ему зловещую решимость выполнить задачу, которая на него возложена. Он делает глубокий вдох и выпускает руку Зигги.

По краю обширного учебного плаца выстроились казармы, столовые, гаражи и административные здания. Под сенью флага со свастикой и черного флага СС — шеренги солдат в касках, они движутся слаженно, как единый организм, как части тела их шефа, когда он выступает перед публикой. Пройдя через гимнастический зал, Фальк с мальчиком спускаются вниз по лестнице, направляясь на подземное стрельбище. Фальку приходит мысль: «Ну и что из того, что он в последний раз сейчас видел солнечный свет?» Стальная дверь, главная цель которой хранить шефа в те часы, когда он занят раздумьями всемирно-исторического масштаба, закрывается за ними.

— Место здесь, пожалуй, неподходящее для детей, — говорит дежурный оберштурмфюрер.

Проверяя посреди всего этого шума и гама выданный Миттельштрассером документ, он с сомнением качает головой:

— Впрочем, в Германии сейчас везде Бог знает что творится.

Возможно, Миттельштрассер тоже участник заговора, а может, и нет — Фальку это безразлично. Зигги в восторге от грохота в бетонированном зале, он что-то крикнул, но Фальк не смог разобрать, что именно. В начале самой большой дорожки полигона, протянувшейся примерно на сотню метров в длину, в резком электрическом освещении, залегли с рокочущими пулеметами в руках в полном боевом обмундировании двое рядовых, инструкторы следят в бинокль за результатами их меткой стрельбы. На второй дорожке, той, что покороче, стреляют из винтовок, на третьей, самой короткой, — никого нет. Проходивший мимо унтершарфюрер, бросив взгляд в сторону Зигги, крикнул:

— Что, и этот призыв уже набран?

Фальк достает свой заряженный пистолет калибра 7,65 и дает Зигги посмотреть карабин с патронами. Он встает, широко расставив ноги, берет пистолет в обе руки и делает выстрел, пуля попадает в живот манекена на противоположном конце дорожки — манекен сгибается пополам. Зигги восторженно кричит:

— Можно мне тоже выстрелить разок, можно мне тоже?

Мира больше нет. Нет, это неправда. Ничего больше нет. Фальк опускается на одно колено и показывает, как держать пистолет. В шутку он наставляет дуло в лоб Зигги. Тот смеется, и Фальк нажимает на курок.

Весь забрызганный кровью, он тупо смотрит на то место, на котором только что играла улыбка Зигги. Никто ничего не видел и не слышал. Он закрывает глаза, пистолет медленно опускается, до тех пор пока дуло не касается неподвижного тела и в голове не начинает стучать: «Нет, это не я его убил, а Гитлер. Не я — Гитлер. Я. Гитлер».

Гертер сидел до этого, наклонившись вперед, опираясь локтями на колени и прикрыв руками глаза. Когда наступило молчание, он словно очнулся ото сна. Комната словно потеряла реальные черты. Во дворе лаяла собака. Фальк тоже открыл глаза; руки его дрожали. Гертер заметил, что он, несмотря на опустошенность, испытывает сейчас облегчение. Страшная история, которую он только что рассказал, все еще больше запутывала, но также служила доказательством своей правдивости: иначе все звучало бы более гладко. Он не мог оторвать взгляд от правого указательного пальца на руке Фалька, которым тот пятьдесят пять лет тому назад спустил курок, также ему стоило труда не смотреть на фотографию на телевизоре. Зигфриду Фальку шел бы сейчас шестьдесят первый год, не зная своего происхождения, он в определенные дни навещал бы вместе с женой и детьми в «Эбен Хаэзере» родителей.

Фальк встал, чуть приоткрыл дверь в спальню и снова сел. Может быть, он до этого говорил так тихо, чтобы Юлия не услышала еще раз то, что она и так знала. Через некоторое время она вошла в комнату и спросила:

— Может быть, вы хотите по бокалу вина?

Да, вино было бы сейчас кстати. Ему хотелось в эту минуту напиться, чтобы спастись, вырваться из этого замка с привидениями, как окрестил его Фальк, рядом с которым жилище графа Дракулы показалось бы идиллической дачей, — но в то же время он знал, что это ему, равно как и Фалькам, вряд ли удастся. Подлинное местонахождение виллы, похоже, уже невозможно отыскать — все заросло деревьями и кустарниками, которые обшаривают заезжие туристы, — но все это в действительности, а не там, где оба они только что побывали.