Чтение онлайн

– Мне не за что любить содержанку твоего брата, – бесцветно ответила она и ушла в спальню размышлять о бесчестности старого Ицхака и Сары.

Самым послушным ребенком в семье всегда был старший сын, похожий на родственников Геневдел Рахиль. В его набожности и неукоснительном следовании заветам Творца, неколебимо ведущим к праведности будущего цадика [40] , она находила утешение гордости, попранной мужем и младшими детьми. Однако именно он, ее первенец, принес матери одно из самых позорных известий, что ей довелось услышать в последнее время.

– Матушка, я не хотел говорить, но моему терпению пришел конец, – начал сын сдержанно, пряча глаза. – Мы не стали возмущаться, когда отец изъял крупную сумму денег из общей кассы, из-за чего компания понесла большие убытки. Он дал взятку в охранке, чтобы Хаима не посадили в тюрьму… Но теперь все еще хуже, и люди смеются над нами: брат работает в третьесортном ночном кабаке, у которого очень плохая репутация. Хаим поет там песни на заказ для офицеров и продажных женщин… Это позор… Мы пытались объясниться с отцом, – только он может воздействовать на Хаима и уговорить его вернуться в семью… Отец не стал нас слушать! Он рассердился и сказал, что ему не стыдно и что Хаим – единственный из сыновей, в ком есть самостоятельность!.. Матушка, пожалуйста, повлияй как-нибудь на отца… Я понимаю, он его любит, Хаим – младший… Но ведь и отцовской любви существует разумный предел… Неужели вся наша семья должна страдать из-за одной паршивой овцы?!

Материнское сердце молчало. Сердце было уничтожено. Матушка Гене не пришла в бешенство, не закричала. Она не хотела знать о преступлениях сына. Она больше ничего не хотела о нем знать. Дальше кабацкого дна Хаиму некуда падать, разве что в ту же тюрьму… А довела его до потери человеческого облика подлая, коварная, развратная женщина!

Потаенное ожидание возвращения блудного сына не то чтобы перегорело, – нет, усохло слезами, отвердело, как камень, и спряталось вместе с болью глубоко в сердце. Она решила изгнать мысли о нем до неопределенных времен… Бесполезно разговаривать со старым Ицхаком, таким же бесстыдником, как Хаим.

Она нашла дочь в комнате отца, где они вдвоем слушали музыку у ненавистного приемника. Игнорируя вопросительный взгляд мужа, матушка Гене сказала убийственно спокойным голосом:

– Сара, если ты еще раз пойдешь к кабацкому певцу и его «самоварщице», я тебя прокляну.

Маленьким рестораном, точнее, кабаком, владел некий П. Я., которого никто никогда не видел. Управляющим был блестящий русский человек по фамилии Сенькин. Блестящий в буквальном смысле, с головы до ног: в щедрой улыбке в обоих углах рта вспыхивали золотые фиксы, из-под оранжевой ливреи на рукавах сверкали запонки с фальшивыми бриллиантами, и все это великолепие отражалось, сияя, в лакированных ботинках. Блестящий костюм Сенькина, тем не менее, необычайно шел ему.

Осведомленный народ злословил, что хозяин на самом деле и есть Сенькин, а мифический П. Я. придуман им для красоты. Сенькину просто нравилось обставлять все по-особенному. Хозяйством он управлял с выдающимся администраторским рвением: следил за заполнением кладовых и винного погребка, лично выбирал работников и составлял меню, знал, сколько продуктов ворует главный повар и сколько остатков вторых блюд уносят в бидончиках посудомойки, курировал здешних шлюх, а также был единственным официальным вышибалой. Сенькин владел рестораном «Оранж», как миром, который сам создал, сам выпестовал, а теперь сам его и обслуживал. Он этим миром жил.

Заведение пользовалось успехом у спивающихся художников и поэтов, младших офицеров, начинающих дельцов, приказчиков и служащих, утомленных домашним бытом. В глубинах ресторана скрывался небольшой зал с рулеткой – для «своих». Здесь у Сенькина работали надежные крупье. По субботам, в выходные дни Хаима, главный зал закупали состоятельные лавочники предместий для проведения торжеств, – Сенькин, знаток цветистых речей и тостов, не гнушался ролью тамады.

В сизой мгле табачного дыма разыгрывались страстные словесные баталии, декламировались стихи и решались торговые дела. Происходили, разумеется, и драки, но реже, чем в других кабаках. Дебоширы обходились без поножовщины и битья окон, поскольку официантами у Сенькина служили двое вышедших в тираж братьев-боксеров, бывший мясник и могучий конюший разорившегося владельца конного завода. Официанты, облаченные, как управляющий, в оранжевые ливреи, фланировали в проходах между столиками.

Маленькую сцену украшал рояль марки «C. Bechstein» – предмет неувядающей гордости Сенькина. Оркестр состоял из саксофона, скрипки, флейты и виртуоза по прозванию Мефистофлюс, пьяницы с лицом и фигурой стареющего подростка. Столовался Мефистофлюс тут же, а позже Хаим узнал, что он и живет в подсобке, где уборщицы держат швабры и ведра.

На редкость ленивый человек и на удивление талантливый музыкант, Мефистофлюс играл решительно на всех инструментах. Однажды, чувствуя вину за трехдневный запой и не допущенный Сенькиным к сцене, он проверил в кухне на звук кастрюли со сковородами и сыграл на них канкан Оффенбаха. Потом «канкан на кастрюлях» стал одним из любимых номеров публики.

Особенно мастерски Мефистофлюс играл, будучи «в тонусе». Управляющий безуспешно пытался нормировать градус «тонуса», но Мефистофлюс столь искусно научился прятать чекушку во внутренностях нежно лелеемого Сенькиным рояля, что тот не мог ее найти, а когда находил, было поздно. Сенькин приходил в ярость и кричал, что содержит никудышного лодыря и пропойцу исключительно из врожденных меценатских чувств.

Когда Мефистофлюс напивался до положения риз, управляющий позволял кому-нибудь из завсегдатаев прочитать на эстраде новую поэму или спеть. В один из таких дней Хаим и зашел сюда впервые.

Примирение виртуоза с «меценатом» происходило не без артистизма. Посреди какого-нибудь номера чахнущий в жестоком похмелье Мефистофлюс бесцеремонно отбирал инструмент у саксофониста и разражался мелодичной руганью – «пускал Сенькина по матушке», говорили музыканты. Брань в звуках саксофона слышали все, и зал надрывался от хохота.

Сердитый управляющий мчался к эстраде, поддерживая поднос с полной коньячной рюмкой – больше Мефистофлюсу для поправки организма не полагалось. Опорожнив крохотный сосуд, виртуоз с оскорбленным видом ставил рюмку на поднос и опять воспроизводил на саксофоне музыкальные базарные фразы. Сенькин чертыхался громче, но без мата, щадя уши барышень, изредка завлекаемых в ресторан офицерами.

Своеобразный дуэт доставлял слушателям массу сомнительного эстетического удовольствия, потому что пересохшая глотка Мефистофлюса, как бы ни пекся об его трезвости Сенькин, требовала увлажнения через каждые три минуты. В финале маленького спектакля актеры неизменно распивали бутылку и обнимались.

Впоследствии Хаим выяснил, что Мефистофлюс, хотя и вправду патологически ленив, вовсе не беспробудный выпивоха, а представление настоящее и вполне серьезно репетируется в новых трактовках.