Чтение онлайн

Торговые ряды были полны! Под крытыми аркадами поблескивал каштановый с проседью мех баргузинского соболя, опытные руки торговцев прощупывали связки золотистых колонковых шкурок и королевских горностаевых. Портнихи в раздумьях разгуливали у рулонов расписного восточного шелка, тончайшего виссона и облачков брюссельских кружев. Стайка крестьянских девушек в скромных чепцах шепталась возле прилавка с резными ларцами, обсуждая душистые притирания и потаенные зелья. В съестном ряду серебрились бока балтийской сельди, солнечным ручьем лился в горшки местный липовый мед; на шеях и руках помощников купцов висели гирлянды копченых колбасок и румяных калачей. Нанятые зазывалы зычно нахваливали заморские товары, толпы зевак окружали музыкантов из Бремена, бродячих жонглеров и фокусников, вынимающих разноцветные стеклянные шарики из носов и карманов маленьких зрителей.

Мария догадалась, что попала не просто в Старый, а в древний город, и дошла до ратуши. Там знаменитая лестница с эркером спускалась к меднолобой беседке, увенчанной мрачным столбом. Две двери выходили на верхнюю площадку лестницы – высокая и низкая…

Народ вдруг зашумел, заволновался и повернул головы к ратуше. Толпы людей устремились к ней со всех сторон, крича:

– Вор! Вор! Посмотрите на вора!

Мария тоже подбежала ближе. Низкая дверь распахнулась, и, согнувшись перед человеческим морем, вышел мужчина… Прежде чем он поднял голову, Мария поняла, что это – Хаим.

– Вор! – кричали люди. – К столбу его! На Каак! На Каак!!!

С молниеносной быстротой отовсюду внезапно хлынули валы темных волн, стремительно понесли куда-то вниз ратушу, лестницу, островерхие кирхи, марципановую лавку, улицу с разноцветными фонарями, Рыночную площадь; колесом закрутились торговые ряды с товарами, продавцами, покупателями, музыкантами и фокусниками… Потерянно стоя в центре черного водяного смерча, Мария звала Хаима, звала его, звала…

Она, оказывается, проспала до обеда. Отекшие ноги снова не влезали в валенки, в поясницу как будто забили гвозди. Дома было непривычно тихо, дети не шумели, хмурые женщины прятали от Марии глаза.

– Что случилось? – спросила она, обмирая от страха. – Что с Хаимом?!

Пани Ядвига предостерегающе подняла руку и не успела остановить Гедре.

– Он украл в цехе рыбу, – сказала Гедре, плача. – Тугарин собрался отправить его на Столбы.

На крыльце конторы Хаиму встретился сторож.

– Мертвец, – злобно бросил он. – На Столбах-то верняк окочуришься.

Значит, Тугарин действительно так решил, если все уже знают, подумал Хаим. А он-то надеялся, что, может быть, Змей просто припугнул его вчера, когда повелел прийти утром…

Зина вынесла из квартиры здоровенный чемодан, села на него и, поставив на пол банку с горящей свечкой, угрюмо посмотрела на Хаима.

– Тугарин там, – мотнула подбородком на дверь.

– Я подожду.

– Как хочешь, – сказала Зина. – Только долго придется ждать. Тугарин с похмелья мается. Вчера, как тебя словил, до трех часов ночи с Васькой пили… Скорей бы кончилась эта проклятая полярная ночь… Ты мне скажи: какого черта нельму стащил? Нельма – дорогая рыба. Не мог ряпушку взять?

– Не мог.

– Почему?

– Воровать, так нельму, – невесело усмехнулся Хаим. – Дорогую рыбу.

– Ну и дурак. Ведь сгинешь на Столбах!

– Судьба.

– Жена все еще болеет?

– Болеет.

Он вновь подумал: здесь все всё знают.

– Жена у тебя симпатичная, – вздохнула Зина. – Как артистка. Только шибко худая. Ты, поди, из-за нее рыбу взял?

…Вот привязалась. Хаим не ответил.

– Любишь ее, – опять вздохнула она. – А я ухожу от Тугарина. Сил больше нет терпеть. Перекантуюсь в кассиршиной комнате. Завтра энкавэдэшник должен приехать. Тот, что вас по спискам проверяет. Проверит и рванет обратно, он здесь долго не задерживается. Хочу в Тикси с ним напроситься. Тебя, наверное, тоже с проверяющим пошлют. А пока Васька покараулит… Когда проспится.

– Зина, – решился Хаим, поскольку терять было нечего, – вы могли бы достать в Тикси красный стрептоцид?

– Красный стрептоцид? – переспросила Зина, почему-то не удивляясь его нахальству. – Лекарство? Жене твоей?..

Она замолчала, поразмышляла о чем-то и вдруг поняла:

– Ах во-от почему ты нельму украл! Хотел поменять рыбу на лекарство?

Он кивнул.

Заплаканное лицо женщины скривила жалкая улыбка:

– Как же ты ее любишь… Попробую найти твой заказ. Но не обещаю. Сейчас все медикаменты на фронт отправляют… Ты иди, иди к Тугарину. Сам не выйдет.

В квартире очень сильно пахло съестным, и у Хаима дух захватило. Свет керосиновой лампы падал на стол. В чугунной сковороде подсыхала вчерашняя глазунья. Из яиц кур, не чаек. Оранжевые желтки растрескались, в пористом белке лужицами застыло топленое масло. В плетеной соломенной хлебнице свернулись дужками ломтики пшеничного хлеба. На одной тарелке розовели остатки талой строганины, в другой на разлившемся холодце желтела корочка жира. Валялись скрученные коричневые лепестки копченой колбасы, надкусанные объедки и кости, стояли мутные граненые стаканы и чашки с недопитым чаем. А сбоку в большой миске, полной молока, собрались по краям взгустевшие сливки.

Это было настоящее молоко, не порошковое. Кто-то говорил, что замороженные молочные круги мешками привозят в Тикси из самого Якутска.

Мгновенно подключенная память Хаима нарисовала рыбацкую деревушку, которую вспоминали ночью с Марией, Констанцию, сидящую на низкой лавочке у бока пятнистой коровы, парное молоко в цинковом подойнике, дымное в прохладе палангского вечера…

– Че, Зинка тебя сюда впустила? – просипел Тугарин.

Хаим, весь во власти воспоминаний, еле вернулся к действительности.

Откинув верблюжье одеяло в сине-зеленых волнах, набыченный заведующий поднялся с кровати, в байковой рубахе и подштанниках, и пощупал взлохмаченную голову. Лицо его болезненно пылало. Опухшие малиновые щеки подпирали синюшный нос, рассветный румянец всходил над скулами с кустиками многодневной щетины.

Покачиваясь, Тугарин подошел к столу, взял миску с молоком обеими руками и начал пить. Он пил с закрытыми глазами, останавливался, с фырканьем набирал носом воздух и пил снова, выше и выше задирая подбородок, пока не выпил все молоко.