Чтение онлайн

Прошу прощения, что перебиваю вас, встрепенулся литературный критик, привстав с кровати, но кажется, вы упомянули «крутой детектив»? Критик дал фору другим не меньше чем на час и уже перешел в ту стадию опьянения, где заканчивается благожелательность и начинается сварливость. Следовательно, внутренне потирая руки продолжал он, я полагаю, что вы знакомы с моим эссе о Хемингуэе, Кальдероне и греческом подполковнике в Новом вестнике. Что скажете? Ведь куда лучше получилось, чем у этого ворчуна Вестина в его статье о Фолкнере и месопотамском змее? Что у него вообще в голове, месопотамский змей к Фолкнеру ни малейшего отношения не имеет! Курам на смех! Писарь сразу понял, что нужно что-то делать, иначе критик сейчас пойдет по списку всех тех, кого считал хуже себя, — а в списке было под сотню имен, — поэтому и бровью не повел и продолжил с того места, на котором остановился: собственно говоря, я не нахожу там ничего, кроме чертовски наивного способа попытаться сбежать — выпрыгнуть из одного окна комнаты и потихоньку залезть обратно через другое. Ведь именно это пытаются сделать некоторые загадочные авторы «крутого детектива».

Секундочку-секундочку, обиженно вскричал литературный критик, остерегайтесь плагиата, друг мой! Нетвердой походкой он подошел к Писарю, схватился за столбики кровати и обвис на них как на костылях. Это вы взяли из моего эссе, это уже совсем никуда не годится!

Писарь опустошил бокал и посмотрел на золотой шарик — ему показалось, что шарик стал больше, размером с голову ребенка. В тот же момент за окном зашумел ветер, как будто огромная птица взмахнула крылом, по карнизу застучали крупные капли дождя. Поэт выглянул на улицу, девушка в берете все не уходила. Ах, должно быть, ждет, пока я останусь один, польщенно подумал он, наморщив высокий лоб цвета слоновой кости. Взглянул на бутылку с коньяком — там оставалось еще прилично. Писарь тем временем посмотрел литературному критику прямо в его покрасневшие бычьи глазки. В теле ощущалась удивительная легкость, как будто голову наполнили газом и ей невыносимо хотелось оторваться и взмыть в воздух. Писарь почувствовал, что готов принимать великие решения. Вы правы, не долго думая, сказал он, эта фраза дословно взята из вашего эссе, однако вы эту мысль дальше не развили, а я как раз собирался это сделать, но вы меня перебили. Иронично поклонившись, литературный критик спросил: и как же вы собирались ее развить, позвольте узнать?

В голове у Писаря вспышкой мелькнула дикая, невероятная мысль, и он тут же понял, что именно так все и должно быть. Только так он сможет переубедить этого надутого индюка. Если вы соизволите подойти вместе со мной к окну, произнес он, то я буду иметь честь продемонстрировать, как именно я собирался довести наши с вами рассуждения до логического завершения. Воздушный шарик раздувался все сильнее и сильнее. Оттолкнув поэта, он запрыгнул на подоконник. Ну это вообще ни в какие ворота, начал было поэт, но литературный критик шикнул на него, не сводя глаз с Писаря. Тот выглянул в окно: на тротуаре прямо под окнами валялся большой белый пакет, и капли дождя стучали в него как в барабан. Стучали оглушительно громко. В подъезде напротив отеля стояла девушка в ярко-красном берете и смотрела на него. Он подмигнул ей, хотя понимал, что с такого расстояния она ничего не увидит. Наверное, просто спряталась под козырек переждать дождь.

Осторожно переступая, он развернулся лицом к комнате, взглянул поверх голов товарищей и увидел висящую на противоположной стене миниатюру, медленно вытянул руку и обнял влажную поверхность стены снаружи, поставил левую ногу на карниз. Крайне медленно перенес правую, встал на карниз обеими ногами, раскинув руки в стороны по стене, и оказался распятым между двумя окнами, вот только лицом в стену. Осторожно повернул голову и краем глаза что-то заметил, и хотя понимал, что сильней голову поворачивать опасно, все же повернул, чтобы разглядеть получше. Это был тот самый золотой шарик с флагштока — он висел в воздухе совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, весь в каплях дождя. Небольшой прыжок — и он мог бы очутиться прямо там.

Писарь заскользил вдоль стены и уже скоро оказался на карнизе у второго окна. Наблюдавшие за ним из комнаты были уверены, что сейчас он спрыгнет обратно в комнату. Заметив, что Писарь не собирается останавливаться, поэт прокричал ему: залезай обратно, идиот, упадешь! Вот еще, отозвался Писарь, чувствуя, как его переполняет великий, радостный и легкий, словно воздушный шарик, покой, я не из тех, кто считает бегство до всем известной точки достаточно радикальным методом. Если уж совершать побег, то места надо выбирать новые. Так и передай литературному критику.

Повернув голову, Писарь увидел, что литературный критик высунулся из второго окна и с любопытством смотрит на него. Потом взглянул на стоящую через дорогу девушку в берете, оторвал от стены одну руку и помахал ей. Девушка не шелохнулась, но глаз с него не сводила. Несмотря на снизошедший на него покой, он ощутил едва уловимый укол беспокойства, и уже собирался пойти дальше по карнизу, как обнаружил, что карниз кончился, потому что стена заканчивалась окном. Сразу за окном была водосточная труба, а за ней начинался следующий карниз — новенький, из блестящей жести, с легким уклоном. Окно над карнизом было открыто, оттуда собачьим языком высовывалась белая тюлевая занавеска — туда-то он и решил попытаться дойти. Все должно получиться, обязательно должно получиться, надо просто сделать большой шаг, держась за водосточную трубу. Поворачивать обратно поздно. Он еще раз взглянул на девушку. Та прислонилась к двери, сцепив руки на животе и продолжая внимательно смотреть на него. Ему вдруг стало очень холодно, хотя ветра совсем не было. Далеко внизу черной буйволиной спиной изгибался навес перед входом в магазин. По сточной канаве плыло несколько спичек, но он видел их так четко, как будто это были не спички, а настоящие бревна. В желобах бурлила вода, струи дождя злобно хлестали его по спине. Со стороны улицы Дроттнинггатан донесся чей-то грубый хохот.

Долго мерзнуть ему не хотелось, поэтому он наклонился вперед и плотно обхватил руками водосточную трубу. Холодную, с острыми углами. Потом сделал большой шаг, пытаясь обойти ее, и встал левой ногой на край следующего карниза. Оторвал правую ногу и перенес вес на трубу. Нога беспомощно дергалась в воздухе, и несколько ужасных мгновений у него не получалось поставить ее на карниз. Потом все удалось, но новенький карниз оказался слишком скользким, обе ноги поехали, и сделать уже ничего было невозможно. Тело неумолимо развернулось, державшиеся за трубу руки разжались.

Он упал спиной на тротуар. Все произошло так быстро, что он даже не успел схватиться за флагшток, который в любом случае был слишком далеко, зато успел услышать, как закричала девушка в берете. А потом перестал слышать ее крик и чувствовать падающие капли дождя.

«Змея» — роман, обладающий галлюцинаторной силой, написан человеком, который совсем недавно вышел из подросткового возраста. На момент публикации книги в 1945 году Стигу Дагерману — двадцать два года, и одно это делает роман из ряда вон выходящим явлением в истории художественной литературы. Поэты, музыканты, математики и художники подчас расцветают рано, но романы обычно остаются прерогативой творцов постарше. Подобно Фрэнсису Скотту Фицджеральду, написавшему «По эту сторону рая» в двадцать четыре года, Дагерман быстро завоевал известность, а рано проснувшаяся гениальность стала частью его писательской идентичности.

Это общеизвестный факт, но в чем же сила «Змеи»? Должна признаться, когда я открыла эту книгу в первый раз, меня просто сбил с ног поток метафор и сравнений, которые одна за другой поражали в самое сердце. Я спросила себя, не столкнулась ли я с более причесанной европейской версией Реймонда Чандлера и его прозой в жанре «крутого детектива», но чем дальше я читала, тем очевиднее становилось, что этот роман — совсем другое дело. Он представляет собой текст, в котором метафорическое и буквальное смешаны до такой степени, что под конец полностью сливаются воедино. Этот процесс начинается с самого начала романа, когда рассказчик Дагермана смотрит на вокзал в «изнывающем от жары поселке» знойным летним днем, городок тут же оживает и становится героем книги, когда его «толкают в бок», тем самым будто пробуждая к жизни. Тема сна, сновидений и полудремы начинается прямо с этого предложения и раз за разом появляется на страницах романа до самого конца.