Чтение онлайн

Не знал, но догадывался, что первый натиск наступления принял на себя «Руслан», блокпост, которым командовал Якорь, старшина Яков Львович Авербах. Что Якорь получил пулю уже в первые минуты боя, что уцелевшие солдаты забрали его раненного из блокпоста и отошли на «Муромец». Что на «Муромце» Якорь получил второе ранение, на этот раз осколками гранаты.

Он не знал, что моджахеды ударили в блокпост «Горыныч» ураганным шквалом огня из минометов, безоткатных орудий и эрликонов, [180] что в этом огне погиб, среди многих других, Федя Сметанников, один из молодых из пополнения. Что Ломоносов, Олег Евгеньевич Станиславский, увидев разгром «Руслана» и ожесточенный бой на «Муромце», запаниковал. И вместо того, чтобы держать оборону укрепленной позиции, он попытался вывести уцелевших солдат к Бастиону, окопу возле аэродрома. Во время беспорядочного отступления получил пулю в висок и погиб на месте. Остатки солдат довел до Бастиона Валера, ефрейтор Валерий Семенович Белых.

Леварт не знал, но догадывался, что самый тяжелый бой завязался на «Муромце», блокпосте командования. Что после такого шквального обстрела, после которого в принципе не должно было остаться ни одной живой души, моджахеды атаковали четыре раза. И четыре раза отступали, отбитые, застелив предполье трупами. Что когда погиб от разрыва снаряда из РПГ Захарыч, сержант Леонид Захарович Свергун, то его заменил за треногой утёса четырежды раненный Бармалей. Что по его приказу солдаты забрали раненых и отступили к укрытию возле аэродрома, к Бастиону, последнему шансу, где надеялись дождаться подкрепления. Что в это время защищать «Муромец» остались только двое, которые должны были прикрыть отступление. Бармалей, старший прапорщик Владлен Аскольдович Самойлов, и сержант Дмитрий Ипполитович Гущин. Что огнем из утёса и пэкаэма, а потом гранатами они отразили еще одну атаку, после которой уже не были в состоянии сражаться. Что когда моджахеды обступили уже беззащитный блокпост и достали ножи, подошло, наконец, подкрепление. Сразу после быстрого и резкого налета звена Су-17. Кассетные бомбы, напалм и нурсы покрыли все предполье и два занятые душманами блокпоста, «Руслан» и «Муромец». Превратив оба в черное пепелище.

Леварт не знал, что Бармалей тогда еще был жив.

— Смерть вторая… — прошептал он с усилием. — Озеро огня…

Майор искоса посмотрел на него. Потом взял под руку и увел в сторону Бастиона, подальше от рыскавших по полю боя санитаров и парашютистов из прибывшей с подкреплением бронегруппы. Леварт шел на несгибающихся ногах, по-прежнему в полусознании, по-прежнему в отупении и бесчувствии. И, несмотря на отупение, он дал себя поразить. И удивить.

Ибо Савельев, к изумлению Леварта, опустился на колени. Стал на колени. Упал на колени. Глубоко поклонился окровавленной земле и рассыпанным по ней гильзам. Потом поднял голову и широко перекрестился.

— Помяни, Господи Боже наш, — начал он, — преставившихся рабов Твоих, братьев наших, яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная их согрешения и невольная, избави их вечныя муки и огня геенскаго, и даруй им причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя.

Он перекрестился еще раз, еще раз низко поклонился.

— Тем же милостив им буди, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит. Но Ты Един еси кроме всякого греха, и правда Твоя, правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь. [181]

Леварт непроизвольно перекрестился. Молча.

«Если то, что произошло в пещере, — подумал он, — было чем-то большим чем галлюцинация и героиновый глюк, то я должен вернуться. К ней. В этом мире я уже не найду себе места. И вообще не хочу искать. Я сделал свой выбор. Это уже не мой мир. Я должен вернуться».

Савельев поднялся, что было для него явно трудным. При таком увечье стояние на коленях его, видимо, сильно замучило. Он посмотрел на Леварта, массируя колено и будто ожидая чего-то.

— Товарищ майор.

— Слушаю.

— Вы молились.

— Действительно? — Савельев слегка улыбнулся. — Даже не верится. Просто ужас, что война с человеком делает. Я мог бы, — он поправил на себе комбез, — объяснить, в чем дело, возвышенным и напыщенным образом. Сказать что-нибудь о том, как кошмар войны приводит к тому, что даже безбожники находят в своих затвердевших сердцах дорогу к Богу и вспоминают слова молитвы. Но я не большой любитель высоких слов, к тому же объяснение гораздо проще. Я родился в религиозной семье, с молитвами имею дело почти с детства. Даже в те времена, когда это было чревато суровыми последствиями, в доме бабушки всегда молились. Тихонько, как сам понимаешь. Что ж, времена изменились, последствия более мягкие… Но, пожалуйста, лучше не говори об этой молитве никому в госпитале.

— В каком госпитале?

Майор быстрым движением достал из кобуры свой стечкин и выстрелил в плечо. Леварт рухнул на колено. Схватился за плечо, открыл рот, чтобы крикнуть. Но только застонал.

— Санита-а-а-ар! Сюда-а-а! — Майор спрятал пистолет, бросил Леварту индпакет, индивидуальный перевязочный пакет. — Возьми, прижми к ране. Как кадровый военный, ты должен уйти с этой заставы в качестве трехсотого, иначе будут вопросы, возникнут подозрения, и будешь иметь кучу неприятностей. Не теряй сознания. Или теряй, какая разница, и так заберут тебя санитары, уже бегут сюда. Бывай. Ты, наверное, спрашиваешь себя, — Савельев вопреки своему заявлению вовсе не собирался уходить, — с какой это радости я трачу время и боеприпасы на то, чтобы избавить тебя от неприятностей. Так вот, чтоб ты знал, я тоже когда-то видел золотую змею. И пошел за ней, но в отличие от тебя вовремя остановился. Но тебя понимаю. К тому же, — добавил он, на этот раз действительно уходя, — следует помочь родственнику в затруднительном положении. А ведь мы с тобой родственники, поляк, хоть и дальние. Все есть в делах, все, и велика, чрезвычайно огромна сила бумаги. Моя бабушка Елизавета Петровна, урожденная Молчанова, та ортодоксально религиозная, из многочисленного рода купцов Молчановых, так же, как и твоя, была родом из Вологды. Так что, как говорится, кровь — это не водица. Бывай, родственничек. Помог, как мог, теперь справляйся сам.

Санитарные Ми-4 с ранеными уже отлетели, поэтому перевязанного, в полусознании и бледного как смерть Леварта положили по-боевому на броню одного из бэтээров возвращающейся бронегруппы. Вместе с ним, кроме санитаров, в дорогу отправились парашютисты из Сто третьей, молодые, загорелые, в полосатых тельняшках под расстегнутыми песчанками. Заревели моторы, вырвались выхлопные газы, поднялось облако пыли, танки и транспортеры двинулись на кабульскую дорогу. Над головами застрекотали «Крокодилы», штурмовые Ми-24.

Урчали моторы, душили выхлопы, пыль забивала глаза и нос. Но кружащие в небе «Крокодилы» давали ощущение безопасности, поднимали боевой дух и настроение. Хотелось жить. Хотелось петь. Поэтому неудивительно, что из сердец, душ и глоток парашютистов вырвалась песня. Развалившись на броне, парни из 103-й Витебской гвардейской воздушно-десантной дивизии ревели, сколько было сил в легких.

— Эй, пехота, почему не поешь? Умер, что ли? Что там? Ранен? Тоже мне рана! Рана — это когда из живота кишки вылезают. Ты чего такой бледный? Оживить тебя надо? А ну-ка двинь ему в бок, Фонарь! Ого! Смотрите! Сейчас блевать будет! Будет блевать.

Ревели двигатели бэтээров, сыпалась и оседала сероватая пыль. Десантура пела, так что эхо отзывалось по склонам гор.