Чтение онлайн

Со стороны катастрофа выглядела вполне благопристойно. Торги все так же начинались и заканчивались в срок, клиентов не убавлялось. Миллионы исправно перекочевывали с одних счетов на другие.

Только это были уже совершенно не те миллионы.

Аукционисты, которым в худших традициях экономического кризиса даже иногда переставали платить зарплату, мрачнели все больше и больше. Самое болезненное поражение выпало на долю Sotheby’s.

Художественная коллекция семейства Фордов числилась среди наиболее перспективных в сезоне 1990 года. Однако корыстные члены автомобильной династии соглашались отдать право на распродажу только в том случае, если организатор аукциона предоставит им финансовую гарантию на определенную сумму.

Sotheby’s оценил коллекцию в $51 млн и гарантировал Фордам именно эту сумму. Торги же выдали несколько более скромный результат в... $30 млн.

Аукцион вынужден был доплатить разницу с собственных счетов и остался с тринадцатью картинами, на которые и вовсе не нашлось желающих.

Особенно жестоко обманутыми чувствовали себя коллекционеры редких автомобилей. Ибо цены на их лучшие экспонаты таяли на глазах.

Один незадачливый владелец Ferrari GTO 1962 года выпуска неосмотриельно отказался продать свое «сокровище» за $20,5 млн (ему самому в 1964 году за этот раритетный автомобиль пришлось выложить «целых» $12 тыс.). Случилось это в начале 1990 года. А живописная цена отчасти объяснялась тем, что эта модель была выпущена всего в тридцати шести экземплярах.

В 1992 году за злополучный Ferrari уже предлагали не более $3 млн.

Другой остроумный собиратель – шведский промышленник Ханс Тулен – разорился на спекуляциях с недвижимостью. Но банки-кредиторы хранили олимпийское спокойствие, ибо Тулен владел сотней коллекционных автомобилей, которые оценивали в $80 млн.

Когда дошло до расплаты, банкиры наложили руку на коллекцию. Последняя, к их неприятному изумлению, уже «подешевела» до... $20 млн.

От отчаяния остроумные руководители Sotheby’s стали устраивать распродажи каких-то уж совершенно сказочных предметов. За $200 тыс. на продажу выставляли обтрепанный советский космический скафандр. За $5 тыс. – тюбик с концентратом картофельного супа, не съеденного кем-то из американских астронавтов в 1969 году.

Четыре «голодных» года привели руководство обоих аукционов в состояние нервического возбуждения. Как шумная госпожа Брукс, так и сдержанный господин Дэвидж с нездоровым блеском в глазах имитировали отличное настроение и уверенность в завтрашнем дне.

Ни тем, ни другим они не располагали. И тут некая высшая сила проявила нежданное милосердие. То ли ветер подул с другой стороны, то ли пресловутые цены на нефть сдвинулись в нужном направлении.

Диана Брукс и Кристофер Дэвидж вычислили самых внушительных клиентов 1995 года. Дальнейшие действия были спланированы в жанре военной кампании. Среди всего, что должно было обрушиться в 1995 году на аукционы, имелись три чрезвычайно аппетитных коллекции.

Во-первых, три картины (Пикассо, Матисс, Ренуар) из собрания некоей госпожи Памеллы Харриман. Их предварительно оценили в $20 млн.

Во-вторых, коллекция семейства Колен, которая могла в случае удачи уйти миллионов за тридцать.

И, наконец, в-третьих, коллекция недавно скончавшейся госпожи Джин Стрэлем. Которая стоила больше, чем две остальные вместе взятые.

Собрание покойной госпожи Стрэлем и превратило аукционный сезон в головокружительную авантюру. К полному, кстати сказать, изумлению всех действующих лиц.

Дело в том, что Джин Стрэлем при жизни весьма высоко ценила интеллигентность и сугубо британский шарм аукционеров Christie’s. И все свои приобретения и продажи совершала исключительно при их посредстве. Почтенная дама вполне недвусмысленно заявляла, что именно Christie’s принадлежит честь устроить окончательную распродажу после ее кончины. А также всячески намекала на то, что это обстоятельство упомянуто в ее завещании.

Christie’s в ответ оказывал госпоже Стрэлем некоторые мелкие, но весьма ощутимые любезности. Например, устраивал распродажу ее коллекции скульптур совершенно безвозмездно. Чтобы не омрачать идиллические отношения с клиенткой такими меркантильными подробностями, как комиссионные.

Причиной такого эксклюзивного внимания была не столько сама коллекция, сколько один ее экспонат. «Портрет Фернандеса де Сото» работы Пабло Пикассо. Того самого «голубого периода», который на художественных аукционах считается самой большой редкостью. Более того, был в наличии даже и вполне конкретный любитель живописи, вот уже несколько лет жаждавший приобрести нечто «от Пикассо». И исключительно «голубого периода».

Любителя звали сэр Эндрю Ллойд Уэббер. И, подобно госпоже Стрэлем, он также предпочитал иметь дело исключительно с Christie’s. Иными словами, предварительная программа сезона складывалась следующим образом. Коллекция Стрэлем и готовый на все Ллойд Уэббер принадлежат Christie’s. А за Памеллу Харриман и семейство Коленов предстоит вести тяжкие позиционные бои.

Но тут Диана Брукс произвела целый ряд не вполне понятных действий.

Во-первых, она пригласила на обед владельца одной картинной галереи Дэвида Мэйсона. Который был посредником сэра Ллойда Уэббера на художественных аукционах.

Во-вторых, она с непонятным безразличием забросила как госпожу Памеллу Харриман, так и семейство Коленов. И вместо того чтобы посылать к ним экспертов, предлагать скидки с комиссионных, гарантии и льготы, безучастно наблюдала за тем, как обе коллекции уплывают в руки конкурентов.

После того как было объявлено, что Christie’s действительно получил право на обе коллекции, Диана Брукс отправилась к наследникам госпожи Стрэлем. И обратила их внимание на то, что ни один, даже самый достойный, аукцион в мире не в состоянии справиться с тремя столь внушительными распродажами за один сезон.