Чтение онлайн

– Не показывай, земляк, умельство: на работе заморит!

– А испорчу?

– Побьется-побьется – пошлет на домашнюю работу. А не то продаст другому хозяину.

– Не убьет?

– До денег жаден, пес. Поколотит, а ты терпи!

Разговор кончился. Курбан подозрительно посмотрел в их сторону.

Булат слабыми, неточными ударами бил по металлу, не попадая чеканом в отмеченные линии. Курбан схватился за голову:

– Что делаешь, презренный! Вот как надо, смотри! – Он ловко выбивал линии сложного узора.

Никита стукнул молотком себе по пальцу – брызнула кровь.

– Проклятый!.. Коунрад, покажи ему, как работать!

Кондратий принялся объяснять. Курбан плохо говорил по-русски, но все понимал, и москвич не мог вставить ни слова в поощрение товарищу. Брошенный украдкой взгляд показал, однако, Никите, что он начал как надо.

Весь день Булат портил работу, раздражая горячего Курбана. Плеть ходила по плечам и спине старика.

Кондратий шептал:

– Крепись!

Никита не поддался.

– Пропади этот оценщик! Сгорели мои два тэнга! – жаловался Курбан.

Вечером, когда Курбан отлучился из дому, Кондратий многое рассказал о нем новому рабу.

Оружейник Курбан был очень богат. Жалкая лавчонка на базаре только прикрывала его истинное занятие: на Курбана работали по домам десятки мастеров, за бесценок сдавая ему ятаганы, [74] кинжалы, богато украшенные пищали. [75] Оружие Курбан перепродавал с огромной выгодой и немало золота зарыл в укромных местах.

Но, как и многие казанские богачи, Курбан умело представлялся бедняком: ходил в драном халате и засаленной тюбетейке, жил в плохонькой сакле. Приносимое мастерами оружие принимал наедине и, выплачивая за него гроши, клял нищету, не позволяющую заплатить дороже.

Таких пауков, высасывавших из народа последние соки, было в Казани немало. Работая на них, ремесленники выбивались из сил, а жили впроголодь, и не раз бунтовали, но всякая попытка возмущения кончалась кровавой расправой.

– Ты от работы всячески отбивайся, – наставлял Никиту товарищ. – Меня некому было предостеречь от этого жадины ненасытного… Погляди, каков я стал. Совсем извелся, а был молодец! Тебя хоть спасу…

Никите не дали есть ни вечером, ни утром.

Курбан плетью и кулаками старался вколотить в него уменье. Никита стоял на своем. В его душе росло упорство и гнев на хозяина.

Обозленный двухдневной возней с неуклюжим рабом, Курбан пустил в ход плеть:

– Вот тебе, урус, собака! Вот тебе!

Кровь проступила через рубаху. Булат стонал:

– Смертынька моя пришла… Прощай, Кондратий…

Самсон вступился за избиваемого:

– Эй, хозяин, нехорош дело! Зачем старый человек бьешь?

– Твое это дело?

Курбан мимоходом стегнул армянина и вновь набросился на Никиту с плетью. Неистово хлеща старика, он свирепел с каждым ударом.

Татарин повалил Никиту на пол и топтал ногами. Старик лишился чувств и лежал как мертвый. Курбан опомнился, пробормотал со злостью:

– Сдох!

Кондратий наклонился к товарищу:

– Дышит… живой… – И с укором Курбану – Не жалко двух тэнга? Не годен человек к работе – продай!

– Э-э! «Продай, продай»… Кому бездельник нужен?

– Сбудем. От медника Гассана я слыхал, управитель сеида [76] ищет садовника. Туда старика и спихнуть. Барыш получишь!

– Какой барыш! Хоть бы свои вернуть!

Булат открыл глаза, застонал.

– Живуч, негодный! Коунрад, отведи его домой. Скажешь старшей ханым, [77] пусть хорошо покормит дня три… – И вдруг испугался: – А если не купят уруса?

– Я его подучу, как себя за хорошего садовника выдать.

– А он и там не годен окажется?

– Нам какое дело? Его спина в ответе…

– Ты хороший раб, Коунрад!

Хитрость, придуманная Кондратием, удалась, хоть и дорого обошлась Булату. Старик попал туда, куда прочил его москвич. Кондратий расстался с товарищем, с которым можно было говорить о потерянной родине, делиться горем… Он пожелал Никите удачи на новом месте:

– Там полегче будет… А мне уж недолго работать на Курбана, он немало людей переморил…

Уединенным было владение духовного владыки казанских мусульман сеида Кулшерифа. Еще можно было попасть в селямлик [78] с разрешения нишана [79] Джафара-мирзы, но никто не проникал на женскую половину дворца, где под строгим надзором Кулшерифовой матери жили жены первого казанского вельможи. Внутренний двор женского помещения был занят садом; туда и поставил Джафар-мирза старого Никиту ухаживать за цветами и деревьями.

Обилием садов не могла похвалиться Казань – слишком скучился огромный город в крепких дубовых стенах с десятью воротами, откуда шли дороги на все стороны: в Сибирское царство, к соседним ногаям, в Крым, в Москву.

Хорошо было в саду Кулшерифа-муллы. Кроны лип ежегодно подрезались; под их тенью царила прохлада в самый знойный день. Ветры, поднимавшие пыльные вихри в закоулках бедноты, не залетали в сад, за высокие стены. Большие пестрые бабочки яркими пятнами метались среди деревьев…

Однажды к Никите подошла женщина в халате, накинутом на голову:

– Ты русский? Свой?

– А, ты землячка! – догадался старик. – Зовут как?

– На Руси Настасьей звали. – Женщина сбросила халат, подняла черное волосяное покрывало. – Гляди…