Чтение онлайн

— Какой добычей? — повернулся к нему Кочетов.

— Графским кладом, конечно, — дёрнул плечами Оськин.

— И вы туда же, Алексей Иванович, — поморщился Кречетов. — Вы ещё про привидение вспомните.

Он тяжело вдохнул. Весь его опыт и разум протестовали против древних кладов и бродячих приведений. И всё-таки было что-то в ночном убийстве неправильное, непонятное.

— Вот что, — сказал он, наконец, — гражданина Стрельникова к нам в сизо. Алексей Иванович, поезжайте с ним. У подозреваемого взять кровь на наличие снотворных препаратов.

— За что, начальник? — вскинулся подозреваемый. — Мамой клянусь, не трогал Кота!

— Давай клешни, Колюня, — вздохнул участковый, доставая наручники.

Когда Стрельникова увели к машине, молчавший весь допрос Дольский заговорил:

— Зря вы, товарищ следователь, отмахнулись от идеи с кладом, — сказал он мягким извиняющимся голосом. — Я и сам в него не очень-то верю, но вот, посмотрите-ка сей документ.

Дольский пересёк кабинет и, сев за стол, раскрыл лежащую на столе папку.

— Что это? — спросил Кречетов, разглядывая протянутый ему лист.

— Копия письма, в котором есть перечень ценностей.

Кречетов бегло прочёл письмо и невольно задержался на списке сокровищ. Деловито составленный документ производил впечатление. Следователель с новым интересом посмотрел на хозяина кабинета.

— Как давно это письмо у вас и кто о нём знает? — спросил Кречетов, доставая блокнот.

— Несколько дней назад его передал нам Луи Кастор вместе с упомянутой в тексте картиной, — охотно пояснил Дольский.

— Иностранец?

— Француз. Потомок рода Бобрищевых.

— Кроме вас и француза, кто знал о письме? — повторил вопрос Кречетов.

Дольский немного подумал, шевеля губами, и начал загибать пальцы:

— Кроме вашего покорного слуги, Громов Илья Евгеньевич, ему по долгу службы положено, как министерскому представителю, ещё Даша Дольская, моя внучка — ну, она у меня всегда в курсе всего, маленькая хозяйка большого дома… Да и всё, пожалуй, насколько помню. Хотя, наверняка, знают и другие. Мы, ведь, из письма-то тайны не делали. Напротив, хотели в день закрытия фестиваля приобщить его к экспозиции музея. Вы поймите: это же большая ценность. Можно сказать, реликвия. После войны и революции мало осталось письменных документов, связанных с хозяевами усадьбы.

— В письме упоминается связь картины с местом, где, якобы, спрятан клад. — произнёс Кречетов, делая очередную пометку в блокноте. — Можно ли на неё посмотреть?

— Конечно, конечно, — заверил Дольский, поднимаясь из-за стола. — Картина в фойе. Пойдёмте, я покажу.

Кречетов убрал блокнот в карман пиджака и вышел из кабинета вслед за директором. Однако, в фойе, на положенном ей месте, картины не было.

— Боже мой! — воскликнул Дольский, вскинув руки да так и замер напротив пустой стены. — Как же так? Что же это такое? Кто?!

Кречетов подошёл к месту, где висела украденная картина и внимательно осмотрел пол и стену, из которой торчал одинокий чёрный крючок. Никаких видимых следов здесь не было. Да и отпечатков искать не стоило. Снять картину с крючка дело пустяшное.

— Что же это у вас экспонат не был на сигнализации? — укоризненно спросил Кречетов, оборачиваясь к потрясённому Дольскому.

— Картина материальной ценности не имеет, — пробормотал Дольский. — К тому же, тут у нас камеры… Кто же мог подумать, что вот так, среди бела дня…

— Камеры, говорите, — оживился Кречетов. — Это замечательно.

— Боже мой, что я скажу Кастору… — Дольский тоскливо закачал головой.

— Ничего, ничего, Иван Степанович, картину мы найдём, — твёрдо заверил Кречетов.

Он был в этом и в самом деле уверен. Реальная кража реальной вещи — это вам не клад с привидениями.

— А где у вас сервер видеонаблюдений, в сторожке? — спросил Кречетов, припоминая заляпанный жирными кляксами пульт и пыльный монитор, за которым был обнаружен спящий охранник.

— Что, простите? — переспросил Дольский упавшим голосом. — Ах, да, да, в сторожке. Знаете, где это?

Кречетов кивнул и направился к выходу.

— Господи, за что нам всё это? — тоскливо вздохнул за его спиной Дольский. — Убийство, кража… Каких ещё ожидать напастей?..

Когда Кречетов вышел из особняка, пустовавшая до этого лужайка была вся заставлена мольбертами, над которыми мелькали соломенные шляпы, бейсболки и козырьки от солнца.

Обойти лужайку из-за живых изгородей не представлялось возможным, и Кречетов двинулся напролом, лавируя от мольберта к мольберту. Вежливость заставляла следователя приостанавливаться у холстов. Все рисовали особняк, залитый солнцем. Получалось, пожалуй, неплохо.

Возле крайнего мольберта Кречетов задержался подольше. Грузный бородатый художник, больше похожий на грузчика, самозабвенно изображал подсолнухи, то и дело бросая цепкий взгляд на махину особняка. Кречетов огляделся. Подсолнухов нигде не было.

Бородач, заметив интерес зрителя, отчего-то обрадовался.

— Очаровательно, не правда ли? — не без самодовольства произнёс он.

— Почему подсолнухи? — не удержался Кречетов.

— Ну как же! — воскликнул художник, поддавая кистью желтизны. — Разве вы не видите внутреннего света, озаряющего это здание?! Именно — подсолнух! Подсолнух, который тянется из глубины, из мрака веков, сквозь войны и революции, к сияющему свету небес. У всякого предмета, у всякой вещи есть свой внутренний смысл, своя ассоциация. Настоящий художник должен понять его, выстрадать и выплеснуть из себя на холст.