Чтение онлайн

Только после этого я немного успокоился и улегся в постель. Но уснуть долго не удавалось. Ныла скула. Помучившись час, я все же провалился в сон. Мне приснился мой плюгавый противник. Он вдруг обрел голос. «Мерзавец, негодяй, подлец! – приговаривал он, дубася меня по голове шахматной доской. – Вот тебе, вот тебе, интеллигент проклятый!»

***

…Я уже довольно долго стоял в ванной, вполуха слушая радио и рассматривая себя в зеркале. Левая щека припухла и посинела.

Я вымыл указательный палец и полез им в рот.

Место зуба мудрости занимал отвратительный осколок, который больно царапал внутреннюю стенку щеки. «Ну вот, – мрачно констатировал я, – и так-то с мудростью ни к черту, а тут еще и это… У-у, мерзкий шахматист, попадись ты мне! Но первым делом – Розенфельд!»

Я позвонил в стоматологическую поликлинику. Замогильно постанывая, изложил суть проблемы.

– В одиннадцать вас устроит? – услышал я мелодичный девичий голосок.

Я взглянул на часы. В запасе всего два часа. Пока приму душ, побреюсь, приведу себя в порядок…

– Лучше в два, – мягко попросил я, отметив не без зависти, что опять у Мишки Розенфельда новая сестричка. – В два пятнадцать? Отлично! Записывайте: Лев Николаевич Старосельский, да-да, Лев Николаевич. Вы совершенно правы, милая, как Толстого. И Гумилева. Говорю, и Гумилева так звали. Кто это такой?.. – я закашлялся. – По правде говоря, я и сам толком не знаю.

Вечно у меня проблемы с именем и отчеством. Трудно сказать, о чем думали мои родители, когда давали младенцу имя, подлаживая его под отчество и создавая словесную комбинацию, которая в результате привела к… словом, черт его знает, к чему она привела и еще может привести!

Кстати, с Гумилевым, Львом Николаевичем, выдающимся ученым, я был некогда знаком и даже имел с ним однажды прелюбопытную беседу, касающуюся пассионарной теории этногенеза. Собственно, говорил Гумилев, а я, так сказать, уважительно внимал.

Гумилев был тогда изрядно пьян, и это спасло меня от позора: потому что я не знал не только сути вышеозначенной теории, но и слышал о ней впервые.

Автор теории, шамкая и пришепетывая, говорил не менее часа, а я, угодливо улыбаясь и к месту и не к месту поддакивая, невыносимо страдал: мне страшно хотелось выпить и закусить. Беседа велась вдали от пиршественного стола, что, слава богу, через какое-то время стало тяготить не только меня, но и инициатора беседы.

…Ах, родители, родители!.. Мои родители были неглупыми людьми, но какого-то черта дали своему сыну имя, обязывающее ко многому. И заставляющее всю жизнь оглядываться на прославленных тезок и мешающее быть свободным. Как же это так, батенька, мог сказать любой, – от высокого руководителя до случайного собутыльника, – как же это вы так, любезнейший Лев Николаевич, такой, понимаете ли, всеобъемлющий тезка и такой дурак!

***

…Щеку пришлось припудрить. И все равно синяк был заметен. «Ну, и шут с ним, – подумал я, – кому я нужен…»

И тут я вспомнил, что сегодня четверг, а на послезавтра у меня назначена встреча, и не просто встреча, а свидание. И не просто свидание, а первое свидание. Лена, прелестная девушка, с которой я несколько дней назад познакомился в Пушкинском музее, обещала быть в Александровском саду в субботу, в два пополудни. За двое суток следы на лице никуда не денутся, это ясно.

Разумеется, синяк не повод, чтобы отказываться от романтической встречи с красивой девушкой.

Да и опыт у меня был. Однажды я уже попадал в подобную ситуацию. Случилось это давно. Очень давно. В молодости я любил подраться. К тому же я всегда отличался крепким характером. Меня не могли смутить какие-то синяки. Тем более собственные.

Но тогда, чтобы скрыть ужасающий кровоподтек в пол-лица от удара шестиструнной гитарой, мне пришлось обрядиться в прорезиненную армейскую плащ-палатку, похожую на балахон инквизитора, натянуть на голову капюшон и в таком виде предстать пред светлы очи одной очаровательной барышни. По словам которой, в этом экстравагантном облачении я напоминал ей одновременно и куклуксклановца, и Торквемаду, и статую Командора, и тень отца Гамлета, и постового милиционера в ненастный день, и даже бурятскую юрту на курьих ножках.

Помню, в тот день ярко светило солнце, и я в тяжеленной, колом стоящей плащ-палатке, с надвинутым на глаза капюшоном, на улицах изнывающей от жары столицы выглядел, по меньшей мере, странно. На меня показывали пальцем и смеялись.

Кстати, тогда местом встречи был все тот же Александровский сад. А образованную девушку звали… Господи, как же ее звали-то? Людмила?.. Нет, не Людмила… Софья? Возможно. Пусть будет Софья. Да-да, кажется, Софья. Помнится, у нее были идеальные колени и бархатистая кожа. Короче, она так хохотала, что у нее на юбочке разошлась молния. Умела ценить юмор. Посмотрим, сумеет ли эта Лена, которая посещает музеи, оценить по достоинству мой синяк.

Кстати, что она делала в музее?..

Сам я туда заскочил, спасаясь от дождя. А вот что там делала Лена? Музей изобразительных искусств имени Пушкина… Место ли это для молодой и красивой девушки? Кстати, почему – имени Пушкина, если вдохновителем и создателем музея был Иван Владимирович Цветаев, отец сумасбродной Марины?.. Музей изобразительных искусств имени Пушкина… словно рабочим инструментом великого пиита было не гусиное перо, а кисть живописца или скарпель камнереза.