Чтение онлайн

Когда они ехали по городу, Алексей Николаевич вздыхал, словно спустился с неба на землю и полетное настроение прятал куда-то в потайной уголок своей души. Конечно, небо скоро проснется, согласно прогнозу погоды воздух заполнится кратковременными дождями, слабым умеренным ветром, а по округе — грозой с молниями, город тоже зашумит на всю катушку, начиная от рева трамваев, паровозных гудков, субботних песен жителей, музыкой радиол, и над всем этим содомом начнет подглядывать из-за туч чумазое от заводских дымов солнце. Но он будет уже далеко-далеко от всего этого, за городской чертой, где ни грома, ни звона, а только тихая голубая река, зеленая поляна и где наверняка можно отдышаться.

Выскочив из прохладной темноты туннеля, легковая машина влетела в солнечные лучи — они яростно ударили по стеклам и ослепили. Алексей Николаевич зажмурился, облегченно вздохнул и откинулся на ковер, роскошно накинутый на спинку сиденья.

Такое же оранжевое мохнатое сияние небес он видел когда-то и там, в Африке. А сейчас солнечное светило стерло голубизну неба, заполнило его, растворилось в нем и мягко расстреляло все вокруг пронзительными сияющими лучами. Жара заполнила уставший промышленный город и заколыхалась плотным зноем над темными тяжелыми водами Урал-реки. Вызвала улыбку мысль о том, что здешнее дымное небо над заводом и городом было схоже с небом над домнами среди пирамид, и еще о том, что солнце всеобщее, на земном шаре одно, и незыблемо совершает свой космический поход по крутой дуге вселенской орбиты. Да и сам он, доменщик, не просто провел два прекрасных года среди арабов, а словно побывал в истории Древнего и Нового мира.

За спиной остались старый заводской легендарный мост, работяги-трамваи, домны, мартеновские трубы и цехи комбината, за ними на краю города последовали рудник, бывший старый аэродром и — широкая ровная степь с обелиском — вехой района, парники, известковый карьер, начались колхозные поля, деревни, коровы на пастбищах, березовые колки, тальники и безымянные речки.

Когда машина вырвалась по гладкому пустынному шоссе на степной простор, обрывки мыслей и видений стали сменять друг друга. Он вспоминал, и перед глазами явственно виделось в легкой дымке, как в дрожащем золотом мареве, пережитое. Ему, инженеру-доменщику и педагогу, вместе с другими специалистами поставили задачу оказать помощь одной из свободных африканских стран в создании учебного центра, чтобы обучить сотни жителей профессии металлургов — горновых, сталеваров, литейщиков, вальцовщиков, кузнецов, электриков для металлургического завода. Это было и конкретно, и значимо. За свои знания и опыт он не беспокоился. Тревожило другое — он никогда не был за границей. Африка же представлялась ему как бы сквозь палевую дымку. До берегов с пирамидами и сфинксами в золотой дымке пришлось добираться через несколько морей пароходом. Остались позади русские мартовские снега, звонкая от ветра Одесса, а после Черного моря, провожаемые веселым эскортом смеющихся дельфинов, когда их встретили горячие волны воздуха с африканского материка, он скинул пиджак. В Эгейском, у себя в каюте разоблачился до трусов, в Средиземном долго не выходил на палубу — отдыхал под ледяным душем и прозевал момент, когда дельфинов сменил настороженный почетный эскорт акул.

В дороге он ворошил свою память, все, что знал об Африке, и приходил к мысли: почти ничегошеньки и до обидного мало. Мелькали фараоны, сражения, пирамиды и верблюды, пальмы и Нил, Клеопатра и Суэцкий канал, президент Насер, Асуанская плотина и агрессия Израиля… Смутно вспоминал читанные в детстве романы, в которых авантюристы, закованные в латы, под предлогом отвоевать гроб господень, разграбили Византию, Константинополь… Еще пословицы-поговорки «Аллах! Магомет — его пророк на земле», «Все равна бог одна — только вера разная». И таинственный небесный камень, ухнувший в Аравийскую пустыню, на который стали молиться бедуины, а рядом с ним вырос город Мекка, положивший начало великому паломничеству и магометанской религии — исламу.

Все было смешано, запутано, но он успокаивал себя мыслью, что на месте во всем разберется и увидит своими глазами.

Покинув уставший океанский лайнер, уже на другой земле — далекой части планеты, под чужим раскаленным небом, Алексей Николаевич взглянул на стоявшую рядом жену, как бы ища поддержки. Наташа была освещена плотными желтыми лучами, в африканской жаре ее бледное строгое лицо стало бронзовым, и полет черных бровей, и высокая укладка прически, и настороженная ожидающая улыбка сделали ее удивительно похожей на легендарную Нефертити, только с голубыми русскими глазами.

Он вздрогнул тогда, смешался, кляня себя за наивность и тщеславное сравнение жены с царственной особой, но Наташенька, вокруг плеч которой плавилось и растекалось солнце, действительно стала и величественной, и прекрасной, без домашнего детского покряхтывания в смешливом голосе «кхе, кхе», без ситцевого сиротливого халатика. Нефертити, да и все тут! И держит за руку дочку — нефертитенку Иришу.

Черт-те что не приблазнится и не придет в голову на другом боку земного шара! Где-то далеко под голубым прохладным небом дымит родной Железногорск, дрожат в тихом и светлом мареве зеленые поляны, синенькие степные речки, а здесь за оранжевым берегом покоится море, как застывший блестящий асфальт, и молчат широкие громадные пальмы. И вот они, специалисты из России, ступили на землю, которую когда-то изучали в школе по карте, видели в кино, а теперь можно потрогать руками.

Когда ждали машину работника из советского посольства, Наташа-Нефертити взяла его под руку и с гордостью сказала:

— А ведь мы с тобой теперь государственные люди. Не шути, брат!

Он тогда не придал значения ее словам, только ободряюще и мягко похлопал по ее царственному худенькому плечу.

Машина стремительно и бесшумно скользила по гладкому, чистому, будто подметенному шоссе. Чуть покачивало на поворотах, и он крепко держался за руль. Дорога напоминала такие же прямые и длинные шоссе, как и в стране пирамид, с тою только разницей, что по обеим сторонам автострады здесь не стояли пальмы и голубой, до блеска наезженный асфальт не был припорошен песком.

Да, навсегда отпечатался в душе тот факт, что он провел под африканским солнцем два долгих и трудных года, что находился рядом с молодой арабской металлургией не посторонним наблюдателем.

Помимо обучения сотен людей профессии металлургов, его как доменщика до сердцебиения интересовали печи и аглофабрика. С грустью он отмечал, что строящийся завод имел пока всего две домны, и эти маломощные агрегаты напоминали сирот по сравнению с гигантами — девятой и десятой домнами на металлургическом комбинате в его городе. Да и зачем сравнивать? Главное было в перспективе — создать у них мощную индустриальную базу, как Бхилаи в Индии, с помощью советских специалистов.

Многокилометровый город по берегам Нила для него, для его восторженной души стал городом очарования, восточной сказкой, правда, с европейским орнаментом.

Навсегда запомнились и древние строения, свидетели тысячелетней культуры, и множество мечетей с радиофицированными минаретами, откуда муэдзины обращаются к правоверным по микрофону, призывая к молитвам, и современные огромные здания отелей разных архитектурных стилей, ажурные мосты над Нилом, древнейший в мире мусульманский университет, огромный и яркий золотой рынок.

Кроме пирамид, которые завораживают полчища туристов, внимание всего мира привлекает современное чудо — высотная Асуанская плотина.

Остались в памяти здания трех каирских университетов, классический балет и первый в Африке атомный реактор. Но главное, что составляло сердцевину его жизни на далеком жарком континенте, — это учебный центр, готовящий арабов-металлургов.

…Огибая кусты, проехав по цветастому уральскому лугу, Алексей Николаевич остановил машину у берега серебристой от ветерочка реки, выгрузил палатку и домашние походные вещи и, осмотревшись, стал старательно сооружать внушительную и основательную стоянку, будто ставил на берегу домну. Проводив жену с дочкой по цветы, Алексей Николаевич стал наблюдать за двумя соседями-очкариками, которые суматошно и бестолково делали костер. У них гасли спички, сухие ветки тальника-пала вперемешку с закаменевшим плавником не желали загораться на ветру. Бумага в костре вспыхивала, сгорала и гасла.