Чтение онлайн

— Езжай, Ириша, домой, поговори с ним, выясни причину.

— Да… вроде бы надо… обязательно… Нет! — В глазах и в голосе Иры проявились слезы наступающей истерики. — Бесполезно! Я всегда, с самого начала знала, что он уйдет. Я знала!

— Но не верила, — спокойно добавила я. — Если ты сейчас не выяснишь причину его ухода, то будешь долго мучиться и упрекать себя, что все могло произойти по-другому.

Мне было глубоко наплевать на Алексея с его рыбьим характером, мне было жаль Иришу.

— Езжай.

— Да, поеду, поеду. — Ириша огляделась и неожиданно для себя увидела, что за рулем не она, а я. — А как же ты без своей машины?

— Пешком дойду. — Открыв дверцу, я выпрыгнула на тропинку, и высокие каблуки сапог, сверкающие ручной вышивкой, тут же завязли в рыхлой почве. — Мне лучше пройтись в одиночестве.

— А не боишься? — Ира обошла машину, села на водительское сиденье и, чувствуя себя обязанной, проявила заботу: — Вдруг кто-нибудь пристанет?

— Я ему не завидую, — серьезно ответила я.

Я стояла на берегу Селигера, смотрела на воду, на отражения деревьев в зеленой дымке листвы. И рыба играла, ловя первую мошку, и птицы голосили, зазывая подружек на любовные игры, и ветер благоухал весной… А меня все раздражало!

Больше всего бесили рыбаки по берегам и особенно на лодках.

Мне хреново, а у них на лицах вселенское спокойствие и удовлетворенность жизнью.

С озера пришел ветер, и стало зябко. Все-таки я привыкла одеваться, рассчитывая на теплую машину с обогревом или охлаждением. Плотнее запахнув пиджак, я сжалась, стараясь согреться. Каблуки сапог все больше тонули в песке.

Не хотелось домой, не хотелось в магазин, не хотелось в «Золотые сосны», точнее, видеть никого не хотелось.

Но что-то нужно решать. Остается взвесить «за» и «против».

Оранжевый внутренний голос, как всегда, был настроен скептически: «На хрена козе баян? Второй ребенок и без мужа-отца. Прокормить-то можно человек десять, но, сама понимаешь, образовывается, извини за выражение, тенденция. Конечно, важен вопрос здоровья, и аборт — всегда стресс для организма. Но ведь некоторые бабы по двадцать абортов делают, и ничего, живут-здоровеют и совесть их не мучает».

Голубенький голосок немедленно стал умиляться: «Ах, маленький ребеночек — это же такое счастье, такая радость! А аборт — это не гуманно и не по-божески. И дитятко жалко».

«Какое дитятко? — влез голос весеннего болота. — Откуда оно вообще взялось, это «дитятко», внутри организма? Это как раз-то не по-божески. Весь фокус в том, что бросил тебя Гена и не хочет признавать ребенка. Когда рядом была, пользовался и даже чувства проявлял, а уехала — и из сердца вон. Короче, надоела ты ему, Маша».

— Эй! — послышался голос непонятно откуда. — Ты чего это в воду смотришь?

Переключившись с внутренних переживаний на внешний раздражитель, я совершенно неожиданно увидела перед собой лодку со старичком-рыбаком. Отвечать на дурацкий вопрос я не собиралась и молча смотрела на подплывающую лодку.

— Ой, взгляд-то у тебя нехороший.

Отвлекшись на невидимый мне поплавок, рыбак дернул удочки, и на конце лески повисла серебристая рыбка. Темная туча, набежавшая на солнце, изменила цвет лучей, и они окрасили рыбку в золотой цвет. «Так вот откуда сказка о золотой рыбке…»

— Ты, девка, знаешь, ты, того, не этого, не утопайся. Вишь, клев какой, а тут с тобой возись.

— Я не буду, — криво улыбнулась я.

— Ну, и лады.

Старик, не переставая контролировать три удочки, стал отгребать одним веслом от берега.

Хороший старик, внимательный.

Не собираюсь я топиться или напиваться. Я собираюсь избавиться от никому не нужного существа и продолжить работу.

Будет у меня когда-нибудь муж или не будет — непонятно. Но, как показывает практика, без мужа женщина прожить может. А вот без денег — нет.

С озера потянуло холодком, вода потемнела, лес зашелестел тревожнее, как и всегда бывает к вечеру. Солнце уходило вниз, лес темнел, удлинялись тени. Пора домой.

Идти по центральной улице поселка мне не хотелось. По обеим сторонам сплошные заборы, без просвета — кирпичные, бетонные, деревянные, пластиковые. Мама называет нашу улицу «Кремлевская стена», а отчим «Брестская крепость».

Идешь по улице, как отверженная. За высокими заборами лают собаки, у некоторых квохчут куры, обязательно в нескольких домах дрелят нескончаемый ремонт. Перекрикиваются дети, играет музыка. А ты идешь совершенно одна под недобрыми взглядами камер слежения на каждом столбе.

И только два последних дома поселка, мой и Иришин, огорожены не пуленепробиваемыми ограждениями, а стандартными заборчиками с просветами, чтобы видеть проходящих мимо людей, проезжающие машины, да и вообще окружающее пространство.

При моем настроении, когда опухшее от двухдневных рыданий лицо истолкуют только в одну сторону — запой, когда видеть рыбьи равнодушные глаза богатых соседей не хотелось совершенно, я выбрала путь «по огородам». И видеокамер здесь меньше, и оградки часто сетчатые, открывающие вид на растущий лес. У некоторых, правда, вид портили навалы мусора с пластиковыми бутылками и старыми покрышками, но это исключение. В поселке вид что «спереди», что «сзади» берегли и мусор вывозили три раза в неделю.

Пройдя по тропинке «по задам», я повернула к своему участку. У калитки, на старой лавочке, кто-то сидел. Я думала — Толик или, не дай бог, Кирилл приехал и пришел в пятый раз мириться. Но нет, это был Алексей, Иришкин приятель.

В синевших сумерках он казался неестественно красивым. У меня даже сердце екнуло от непонятного, древнего испуга.

Открыв калитку, я вошла и заперла ее на щеколду. Алексей молча смотрел на меня, как бы примеряясь к чему-то, привыкая. Я ждала, не начинала разговор. Не зря же парень приперся к нам на участок на ночь глядя, да еще и сидит на самой дряхлой лавчонке, перенесенной на задний двор из-за моей привычки ничего зазря не выкидывать. А он молчал. Я, исключительно из вежливости, остановилась напротив него.