Шрифт:
А.М.Горький
Зрители
Июльский день начался очень интересно-хоронили генерала. Ослепительно сияя, гудели медные трубы военного оркестра, маленький ловкий солдатик, скосив в сторону зрителей кокетливые глаза, чудесно играл на корнет-а-пистоне, и под синим безоблачным небом похоронный марш звучал, точно гимн солнцу.
Гроб, покрытый венками, везли огромные вороные лошади, они били копытами по булыжнику мостовой, почти в такт гулким вздохам большого барабана. Медленно шагали солдаты, в белых рубахах, в ярко начищенных сапогах, новенькие, точно вчера сделанные для этих похорон; над их темными лицами сверкали лучи штыков. Раскаленная солнцем, горела позолоченная медь пуговиц на мундирах офицерства, ордена на выпуклых грудях - точно цветы. За стройною массой белых солдат густо текла пестрая толпа горожан, кисейное облако пыли колебалось в воздухе, и всё было покрыто медным пением светлых труб.
Обыватели Прядильной улицы высунулись в окна, выскочили за ворота, повисли на заборах, жадно любуясь великолепным отъездом генерала в жизнь бесконечную. Они наслаждались даровым зрелищем в том настроении, которое всегда и невольно внушает наблюдающему за ними невеселую мысль о том, что все события мира совершаются для удовольствия бездельников.
Всё шло прекрасно, стройно и торжественно, вполне соответствуя праздничному ликованию июльского дня, и хотя хоронили человека, но в Прядильной улице смерть была слишком привычным явлением, она не возбуждала ни грусти, ни страха, ни философических размышлений; бедные похороны не являлись зрелищем увлекательным, а только углубляли скуку жизни, эти же, генеральские, подняли на ноги всех людей, от подвалов до чердаков.
Всё шло прекрасно, но - вдруг откуда-то выскочил дико растрепанный дурачок Игоша Смерть в Кармане, его растрепанная фигура испугала рыжую монументальную лошадь жандарма,- лошадь метнулась в сторону, опрокинула даму в лиловом платье и, наступив железным копытом на ногу сироты Ключарева, раздавила ему пальцы.
Суматоха развеселила зрителей, особенно смешно было видеть, как лиловая дама, солидного купеческого сложения, шлепнулась в пыль, навзничь, и, запутавшись в пышных юбках, повизгивая, безуспешно пытаясь встать, дергала толстыми ногами. Она, видимо, сильно испугалась и ушиблась, ее большое лицо побелело, глаза болезненно выкатились. Конечно, смех зрителей был неуместен, жесток, но - уж так издревле ведется - смешон упавший ближний людям, для которых весь мир - только зрелище.
Но смех умолк, когда увидали, что сирота Ключарев ползет к забору, волоча за собою раздавленную ногу, а из нее в серенькую пыль улицы течет ручей ярко-алой крови.
Кровь имеет свойство привлекать особенно напряженное внимание вечных зрителей, они всегда смотрят на нее особенным, молчаливо-жадным взглядом это у них тоже древнее пристрастие.
И вот, позабыв об усопшем генерале, о купчихе, поверженной во прах улицы, зрители живо сгрудились тесным кругом около сироты, прижавшегося к забору, и, глядя, как он истекает кровью, как адова боль в раздавленных костях искажает его маленькое, посиневшее лицо, они спрашивали его:
– Больно, Коська?
Морщась, то подгибая, то вытягивая изуродованную ногу, мальчик бормочет:
– Ух... Вот те - и раз! Вот и пошел на богомолье...
Он храбрился, перемогаясь, а зрители предвещали ему:
– Задаст тебе Гуськов...
– Ах ты, рОзиня чёртова! Чего тебе хозяин сделает за это, а?
И кто-то замечательно разумно сказал:
– Брось перед ним в пыль копейку, сразу увидит, а лошадь - не видал, прохвост!
Мальчик обиженно возразил:
– Я - видел, да я упал, она ведь меня в живот лягнула...
Его окружили мальчишки, внимательно разглядывая окровавленную ногу; один из них - худенький, с голубыми глазами - кошачьим движением ноги забрасывал пылью темные влажные пятна крови. Стараясь спрятать кровь, он робко оглядывался, точно ожидал, что его побьют за это. Его товарищи хвастливо вспоминали о своих ранах - о порезах, ссадинах, ушибах и других молодецких увечьях, которые они получили в играх, драках и от внимания старших.
Сердобольные люди советовали Ключареву:
– Присыпь землей ногу!
– Надо паутиной, а не землей.
– Паутина - это от пореза.
Подошел хозяин сироты, переплетчик Гуськов, прозванный Биллиардмастером, человек небрежно и наскоро сшитый из неуклюжих костей и старой вытертой кожи, лысый, с прищуренными в даль глазами на пестром от веснушек лице, словно мухами засиженном.
– Так,- сказал он, спрятав руки за спину, и глядя в забор над головою ученика.- Я тебя, сукин сын, куда послал? Я тебя за кожей послал али нет?
– Дяденька,- со слезами воскликнул Коська, прикрывая руками голову.
Кто-то посоветовал переплетчику:
– Ты с него и сними кожу-то!
Но другой зритель: заметил:
– Не годится, тонка!
– Ну, что ж мне теперь делать с тобой?
– вслух соображал Гуськов, задумчиво растирая волосатой рукой веснушки на щеке.- На что ты мне без ноги?
– Дяденька!
– слезно взмолился сирота.- Я завтра выздоровлею...
– Давай деньги!
Коська извлек из кармана штанов смятую зеленую бумажку.
– Жевал ты ее, дьяволенок?
– спросил переплетчик, расправляя бумажку, покачнулся, вонзил свое длинное тело в толпу зрителей и исчез.
Старушка Смурыгина, моя квартирная хозяйка, торговка семечками и пряниками, громко вздохнула:
– Вот они, хозяева-то!
Трусов, скорняк, человек серьезный и благочестивый, оборвал ее.
– А ты - помалкивай, старая халява.
Буян, пес Трусова, такой же солидный, как его хозяин, понюхал окровавленную ногу мальчика, поднял свой толстый хвост, оскалив зубы, задумался.
– Гляди, не цапнул бы он!
– предупредил некий зритель толпу.
– Пшел!
Пса прогнали. Похоронная процессия уплыла за угол улицы, оттуда доносилась сухая дробь барабанов. Пыль улеглась. Кругленькое личико ребенка было измазано кровью, мокрые от слез, вылинявшие от боли глаза его уныло смотрели на изуродованную ногу, он трогал пальцами руки раздавленные косточки и, вздрагивая, шмыгал носом.
– В четверг,- бормотал он,- я бы на богомолье ушел, на Баранов ключ... Отпускал хозяин-то... Ах ты, господи...
– Завязать бы надо ногу-то,- посоветовала старушка Смурыгина и ушла.
Сирота, цапаясь за доски забора, попробовал встать на ноги, но, вскрикнув и схватившись за живот, упал.
– Ишь как!
– сочувственно заметил один из толпы, а мальчик выл:
– Что я буду делать?
– Хромать будешь,- утешили его.
Становилось скучно. Первыми разбежались мальчишки, потом, один за другим, разошлись взрослые зрители, улица опустела, оголилась - Ключарев остался у забора один, маленькой кучкой пыльного тряпья.