Чтение онлайн

Когда женщина ушла, Ганелин почесал в затылке и обратился к другу:

– Ты хоть что-нибудь понимаешь?

– Это ты насчет Монгуша?

– Кого ж еще? Упирался, упирался – и вдруг сразу на сто восемьдесят! Как это можно – одним махом?

– Так ведь надо же и ему когда-нибудь начинать перестраиваться. Раньше он в производственных успехах, как в броне вышагивал, ничем не пробьешь. Жалуется кто-то там на его черствость, на невнимание к человеческим нуждам – пусть жалуется. Что ему сделают? Ничего. Его не только районное руководство, его и областное знает и поддерживает. А когда там начались перемены, пришли новые люди, он, видишь, стал задумываться. Но задумываться – это еще мало, надо делами доказывать, что и ты со всеми в ногу. А он не приучен. Если хребет годами закостеневал, тут тебе сразу не согнуться, не разогнуться. Он так и разгибается: нехотя, с болью, со стоном. Он же зубами скрипел, когда я вынуждал его приказ издать. Раньше ведь, вспомни, одного его слова было достаточно: «Монгуш просил», «Монгуш велел», «Монгуш приказал». А теперь вынуждают бумагу сочинять и подпись ставить! Но иначе нельзя. Завтра поднимут папки с теми жалобами на него и попросят освободить кресло; придет новый – и к Леонтине: «По какому праву тут живешь?» А уж с документом мы ее в обиду не дадим.

– Это все верно, друг ты мой, – тихо проговорил Ганелин. – Но уж больно как-то он быстро… разогнулся. Вчера еще ни в какую, сегодня даже письменный приказ. – Он усмехнулся. – Я ведь почему не стал посылать за бумажкой-то, сам пошел? Хотелось вот так, носом к носу с ним, посмотреть, что у него на лице, как себя поведет. А приказ уже на столе у секретарши. Думаю, зайти, спасибо сказать? Так ведь это ты с ним договорился, не я. Повернулся и пошел…

Глядя на старого друга, Буграев думал, что не только директору совхоза, недюжинному хозяйственнику, завоевавшему отнюдь не дешевый авторитет и в районе, и в области, надо, пришла пора разгибаться, распрямляться и поворачиваться лицом к людям, к их быту, их душевным запросам, разгибаться пришла пора и Ганелину, который побаивался Монгуша. Пришла пора, потому как приняты законы, важные постановления, дающие Советам народных депутатов широкие права, вселяющие уверенность, заставляющие охватывать взглядом гораздо более широкие дали, нежели это могло быть вчера. Однако и Егор тоже не мог сразу вытянуться во весь рост, он все колебался да сомневался, пугался да оглядывался.

– Слушай, – заговорил он, поднимая глаза на Буграева, – а не могло быть так: он узнал насчет кражи и подумал, а не из моих ли, дескать, рабочих кто-нибудь это сотворил? Не из той ли бригады, что в общежитии поселилась? Если так, то с Буграевым сейчас лучше не связываться, не перечить. Ты ведь, помню, грозился разогнать его шабашников после того случая у «кафе»…

– Может и такое быть, Егор, – согласился Кузьма Николаевич, – не исключено. И разговор наш серьезный насчет этой новой бригады он помнит. Я ведь когда с бригадой-то пообщался, мне даже не по себе сделалось. Та же шабашня, что и раньше, те же рвачи, но теперь уже действующие вроде бы с соблюдением закона о нетрудовых доходах. Они его хорошо подзубрили, ничего не скажешь. Но я так понял, что помимо формального договора есть у них с Монгушем и другой, на словах, за который руками не ухватишься. Вот и предупредил. Ему это, конечно, не понравилось. А вот сейчас, ты прав, он тот разговор вспомнил. Так что, как говорится, в жизни все бывает…

– Это даже не говорится, а поется. – Егор заулыбался. – Помнишь: «В нашей жизни всякое бывает, налетает с тучами гроза»? И дальше там: «Ветер утихает, тучи уплывают»…

– «И опять синеют небеса», – закончил Кузьма Николаевич, тоже улыбаясь. – Еще бы не помнить! Где наши с тобой молодые годы, старина, а?

– Твои – не знаю, а мои Варюха уворовала. Одним махом. Как вернулся из-под Праги-то, да как пришел на гулянку, да как ее увидел, аж в голове звон, будто по каске прикладом звезданули. Я так себе тогда и сказал: «Ну, друг ты мой, Егорушка, прощай твоя молодость! И если эта дева не твоя, то лучше бы опять в окопы да под танк!»

– Кстати, где она?

– Дома, если пришла. А что?

– Не догадываешься?

– Не-ет. – У Егора лицо начало вытягиваться.

– Леонтину-то переселять пойдем?

– Ну, пойдем.

– И что, вселим да так и оставим? К чему ей одинокая радость? Надо уж по-человечески, с новосельем… Дай-ка телефон, Валентине брякну.

Дождавшись в трубке ответа, спросил:

– Как дела?

– Поди-ко, соскучился? – спросила жена.

– Тоскую, оттого и ночей не сплю. Тебе, чтобы пирог испечь, сколько надо времени?

– Смотря какой. Бывает, полдня. Тебе-то зачем?

– Праздник у нас сегодня.

– Поймал?!

– Кого поймал? Вора, что ли? Это я тебе его завтра в бумажку заверну. А сегодня Леонтину вселяем в общежитский «флигелек», нужна теплая компания. Сырники остались?

– Доели с Митей.

– Сделай еще на… Сейчас скажу. Ты, значит, да я, да Митя, да Леонтина, да Егор с Варей. Сосчитай. Потом в фольгу заверни, чтобы не остыли, в ту, что Аннушка привезла.

– Неужто не знаю?

– Потом зайди за Варей и вместе с нею – в общежитие. Возьмите у коменданта ключи и швабру, а там сами увидите.

– Вдруг за Митей придут?

– Не отдавай. Без детей не новоселье!

– Мне и самой не хочется.

– Тем более… Погоди, тут Егор что-то бормочет, не разберу.

– Пусть Варюха чай прихватит, который душистый, с мятой. У Леонтины вообще может не оказаться.

– Во, правильно, чай ароматный прихватите. До встречки у тихой речки.

– Болтун – находка для шпиона.

Елена Гартушенко-Мильчаковская, взяв с квартирантки все, что по ее мнению причиталось, никак, однако же, не могла поверить в ее переселение. Вышла, увидела соседку на лавочке, принялась ее убеждать: Леонтина, мол, затеяла какую-то провокацию.

Но вечером пришли Буграев с Ганелиным, взяли два чемодана и скатанный матрац – все имущество, нажитое Кушнер за долгую жизнь, понесли к выходу. Елена плюхнулась вдруг на шаткий, верткий и скрипучий стул, неподдельно разрыдалась. И было отчего: уж теперь-то в селе не осталось человека, который согласился бы снять у нее комнату даже на короткое время. Разве шабашник какой влипнет по незнанию, так он, может, и сам еще как обматерит, но самое страшное – сбежит без уплаты.

Кузьма Николаевич нес чемодан и матрац на плече, а Егор сгибался на бок под тяжестью другого чемодана или, как выразилась сама Леонтина Стефановна, баула.

– Вы, небось, гири коллекционируете, – предположил Ганелин, пыхтя. – Не спортивные, конечно, магазинные.

– Книги, – виновато улыбнувшись, ответила женщина, сама неся увязанную стопку книг. – Тяжело, я знаю. А вы отдохните.

– Ничего-о, не переломимся. Книги хоть интересные?

– Для меня – да. Есть и очень старые. Например, первый роман Бернарда Шоу на русском языке. Ему лет девяносто, как нашему Калмыкову.

– А вы не путаете? – усомнился Ганелин. – Этот Шоу, по-моему, не романы, а спектакли писал.

– И романы тоже. Возьмите почитать, если хотите. Пустенькая, но любопытная вещь, про боксеров. «Профессия Кошеля Байрона» называется.

За разговорами и дошли незаметно.

В вымытой к тому времени и вычищенной пристройке оказался застекленный сервант без посуды, тут же нареченный книжным шкафом; кроме него были кровать с панцирной сеткой, стол и два стула. Но на вселение пришла взглянуть сама комендант, у нее на время взяли и стулья, и посуду, и заодно электроплитку: чайник, извлеченный из скатанного матраца, тут же на нее и поставили.