Чтение онлайн

У Шуры рожа нахальная и любую фразу он начинает так: «Вот когда мы управляли тральщиком…»; а если требуется на ком-нибудь окончательно поставить точку, то следует: «Ну-ка, перестрой-ка мне строй уступа вправо в строй обратного клина». По телефону он представляется: «Оперативный!». А где при этом сам оперативный? При Шуре, который, стоя помощником, по молодости не спит вообще, оперативному дежурному делать нечего. Он либо смотрит телевизор, либо «харю давит», либо жрёт, либо гадит с упоением.

Всем в этом мире правит помощник. Всё на нём. Тайн в службе для Шуры не существует. Семёна романтики в душе его уже взошли чирьяками, а зад с определённых пор стремительно обрастает ракушками.

Звонок. Звонит оперативный базы. Шура берёт трубку и представляется:

— Оперативный!

— Так! Какой у вас дежурный тральщик?

— МТ-785.

— А поменьше есть?

— Есть, рейдовый, «Корунд».

— Значит так, со стенда кабельного размагничивания буй сорвало, отнесло его к Кроншлоту и бьёт о стенку. Разбудил полгорода. Пошлите туда это корыто, пусть его назад отволокут.

— Тык, товарищ капитан второго ранга, двадцать два часа уже, они там пьяные наверняка, может, утром?

— Что?! С кем я разговариваю? Что такое?! Кто пьяный? Вы пьяный?

— Никак нет!

— Тогда в чём дело?! Вы получили приказание? Что за идиотизм?

— Есть!

— Что «есть»?!

— Есть, послать корыто оттащить буй.

— И доложите потом.

— Есть.

— И приведите себя в порядок!

— Есть.

— Всё.

— Есть.

Коз-зёл! Шура устало поправил очки и аккуратно опустил на место трубку. Наберут на флот козлов трахомных! Этот оперативный — связист, а связисты — они вообще святые. «Они приказа-али», а ты бегай, как меченый зайчик. Невтерпеж им, видите ли! Шура взялся за трубку телефона:

— «Корунд», едрёна вошь!

— Есть.

— Кто «есть», бугель вам на всё рыло?!

— Мичман Орлов!

— Представляться надо, мочёная тётя, пьян небось?!

— Никак нет! В рабочем состоянии.

— Знаем мы ваши «состояния». Значит так, Орлуха, заводи свой керогаз и струячь к Кроншлоту. Там буй сорвало со стенда кабельного размагничивания. Прибило его к стенке и мочалит его об неё. Со страшной силой. Уши у населения вянут. За ноздрю его и назад к маме! Понял?

— Так точно!

— Давай, пошёл. Ноги в руки и доложите потом.

— Есть!

Конечно, Орлуха был в «рабочем состоянии», то бишь — пьян в сиську. Иначе он бы ничего не перепутал. К Кроншлоту он так и не дошёл. Он увидел по дороге какой-то беспризорный, как ему померещилось, буй («этот, что ли?»), заарканил его и начал корчевать.

Буй сидит на мёртвом якоре. Там ещё и бетонная нашлёпка имеется, но Орлухе было плевать. При-ка-за-ли.

Тральщик потужился-потужился — никак. Ах ты! Орлуха врубился на полную мощность. Его керогаз гору своротит, если потребуется.

И своротил. Буй сопротивлялся секунду-другую, а потом Орлуха его выдернул и проволок его якорем по новым кабелям стенда кабельного размагничивания. Якорь пахал так, что вода кипела от коротких замыканий. Десять лет стенд ремонтировали и теперь одним махом всё свернули в трубочку.

Утром зазвенел телефон. Шура взял трубку:

— Оперативный.

Трубка накалилась и ахнула:

— Суки!!! — и дальше вой крокодила. — Сраная ОВРа (ав-ав)! Стая идиотов!… Распушенные кашалоты!… Задницы вместо голов!… Геморрой вместо мозга!… Давить вас в зародыше!… Да я вас… Да я вам! (Ав-ав-ав!)

Шура выставил трубку в иллюминатор, чтоб случайно в уши не попало.

А тот буй, что об Кроншлот ночью било, так и разбило, и он тихо булькнул.

Гарькуша у нас командир тральщика и в то же время великолепный гонщик.

Переднее колесо у него на мотоцикле огромное, а заднее — маленькое. Гарькуша сидит на своём аппарате, как на пьедестале.

После каждого выхода в море он катается по посёлку, а за ним ВАИ гоняется. Вы бы видели эти гонки! Куда там американским каскадерам. Гарькуша несётся как птица, пьяненький, конечно, а сзади у него баба сидит, и юбка у бабы белая с синим, и развевается она, как военно-морской флаг, а на хвосте у них — ВАИ. Чтоб у них слюна непрерывно текла и глаза чтоб горели, он держит их от себя в пяти сантиметрах и смывается прямо из-под носа.

Сколько они на Гарькушу комбригу жаловались — не перечесть. И всё без толку. А вчера он на мотоцикле на корабль въехал. На подъём флага они опаздывали. Только запикало — 8.00. — как с первым пиком он въехал на трап, по ступенькам вниз, потом промчался на ют, развернулся там на пяти квадратных сантиметрах, слез и, с последним пиком, скомандовал:

— Флаг поднять!

Комбриг будто шпагу проглотил: глаза выкатил, а изо рта — ма-ма! Потом он сделал несколько глотательных упражнений и сказал сифилитическим голосом:

— Гарь-ку-шу… ко мне…

Я говорю всем: прихожу домой, надеваю вечерний костюм — «тройку», рубашка с заколкой, тёмные сдержанные тона; жена — вечернее платье, умелое сочетание драгоценностей и косметики, ребёнок — как игрушка; свечи… где-то там, в конце гостиной, в полутонах, классическая музыка… второй половины… соединение душ, ужин, литература, графика, живопись, архитектура… второй половины… утонченность желаний… и вообще…

Никто не верит!

Зам любил говорить с народом. Он рассказывал массу хороших, поучительных историй, но перед каждой историей в небольшой предисторической справке он всегда рассказывал о своей долгой и трудной жизни, а в конце концов добавлял: «всё сам, своими руками». Зам каждый раз находил для неё новую интонацию, украшал её тысячью различных оттенков, которые придавали фразе всегда утреннюю свежесть. Однажды в автономке вдали от родных берегов зам, рот которого практически никогда не закрывался, вдруг замолчал суток на пять. При этом он почти не появлялся из каюты, лишь иногда его огромное, скорбное тело бесшумной тенью скользило в гальюн. На шестые сутки вахтенные заметили, что зам отправился туда с каким-то ужасным, баррикадным выражением. Он зашёл в гальюн, задраил дверь и принялся там ворочаться ночной неустроенной птицей.