«...Расстрелять!»
Шрифт:
Правда, чемодан потом всплывал, и его выбрасывало в районе Кильдина на побережье, но всё это происходило потом, когда Неперечитайло уже находился в запасе.
У него были голубые невинные глаза. Комдива просто трясло, когда он видел этого урода. Он останавливал машину, подзывал его и начинал его драть. Драл он его за всё прошлое, настоящее и будущее. Драл он его так, что перья летели. Драл на виду у всей зоны режима радиационной безопасности, где стояли наши корабли, где была дорога и где были мы с ломами.
Неперечитайло стоял по стойке «смирно» и слушал весь этот вой, а когда он утомлялся слушать, он говорил комдиву:
— Товарищ комдив! Разрешите, я бульдозер достану?!
— Бульдозер?!! — переставал его драть комдив, — Какой бульдозер?!
— Ну, чтоб зону чистить…
— Что тебе для этого нужно? — говорил комдив быстро, так как он у нас быстро соображал.
— Нужно банку тушёнки и вашу машину…
Комдив у нас понимал всё с полуслова, потому-то он у нас и был комдивом. Он вылезал из машины, брал у Неперечитайло чемодан с секретами и оставался ждать.
Неперечитайло садился на место комдива и уезжал за бульдозером. По дороге он заезжал на камбуз за тушёнкой.
Через тридцать минут он снова появлялся на машине, а за машиной следовал бульдозер, нанятый за банку тушёнки.
Дуст!
Наконец пришло для вас время узнать, что всех химиков на флоте называют «дустами». За что, позвольте спросить? Извольте: за то, что они травят народ! Сидя на ПКЗ, я проводил с личным составом тренировку по включению в ПДУ — в портативно-дыхательное устройство, предназначенное для экстренной изоляции органов дыхания от отвратительного влияния внешней среды.
Первые ПДУ на флоте называли «противно-дышащим устройством» — за то, что кислота пускового устройства ПДУ, которая должна была по идее стимулировать регенеративное вещество этого средства спасения на выдачу кислорода, иногда поступала сразу в глотку ожидающему этот кислород.
Я видел только одного человека, который продержался при этом более двух секунд. Это был наш старший лейтенант Уточкин, оперуполномоченный особого отдела.
Я его честно предупредил о том, что возможны сразу же после включения некоторые осложнения и что проявления терпеливости в этом конкретном случае с большим сомнением можно отнести к признакам воинской доблести.
— Жить захочешь — потерпишь! — сказал он мне.
Против этого я не нашёлся чем возразить; он включился и показал мне знаком, что всё идёт как по маслу. Когда всё идёт как по маслу, я обычно запускаю секундомер и, вперясь в него, снимаю норматив.
Через пять минут я оторвался от секундомера, посмотрел на испытуемого и заметил, что глаза у опера Уточкина чего-то лишились.
Прошло ещё десять секунд, и Уточкин, чмокнув, откупорил рот. Изо рта у него повалил белый дым.
— Ну его на хер, — сказал опер Уточкин, взяв завершением фразы верхнее «си», — не могу больше!…
Лето
Наступило лето; жены уехали, и поселок опустел; период весенне-летнего кобелирования окончательно вступил в свои права, и по посёлку светлыми ночами уже шлялись неприкаянные…
Ну кто на подлинном флоте работает летом? Летом никто не работает. Ну, разве что в посёлке подобрать окурки и плевки, а так сидишь на пирсе с восточным безразличием: расслабление и вялость в членах; тупорылость и оскуднение в желаниях, в мыслях и в генах; апробация и культивирование поз…
И вдруг! Комиссия Министра Обороны! Вместе с главкомом!
Все вскочили, побежали, как со сна; озеро вычистили, дёрн выложили, деревья там воткнули, бордюры и траву закрасили; лозунги, призывы, плакаты — понавесили; и на дома со стороны комиссии обратили особое внимание.
Комиссия на флоте — это время, когда все живые, не калеки, мечтают уйти в море.
— Когда и на чём они будут?!
— На вертолёте через два часа.
— А вертолётную площадку довели до ума?!
— Довели…
— А люди там расставлены?!
— Так точно!
— Ну, тогда ждём сигнала…
Через два часа, не дождавшись сигнала:
— Ну?!
— Пока не ясно…
Ясно стало через десять минут:
— Всё отставить, они будут катером!
— А-а-а-а!!!
И потом уже в диком вальсе:
— Фалрепные!… Нужны фалрепные на фалы… От метр восемьдесят и выше!
— Что? Фалы?
— Что?!
— Фалы, говорю, от метр восемьдесят?!
— Нет, фалрепные!
И ещё нужен трап с ковром.
— Слышь! И ещё нужен трап с ковром!
— И где он обитает?!
— А чёрт его знает, на ПКЗ где-то…
— И эту… как её… тумбу под главкома не забудьте…
И тумбу под главкома. Чтоб он не спрыгнул с трапа, перебив ноги, а сошёл, как подобает, сначала на тумбу, потом на пирс…
Всё оказалось закрыто на замок: и трап, тумба, и ковры… и ключ вместе с заведующим утерян…
— Давайте ломайте!!! Давайте ломайте!!!
— Всё ломайте!!!
Сломали всё. Перевернули и нашли в самом дальнем углу.
Фу! Ну, теперь всё!!!
Нет, не всё: ещё нужен оркестр, офицер в золоте и машина.
Секунда — и всё это есть! Всё есть, кроме фалрепных.
— Они ж только что были?!
Да, были. И их даже послали куда надо, но там старшим был молодой мичман, и их перехватили и отправили на свалку: там тоже надо было срочно убрать.
— А-а-а!!!…
Это кричит начальник штаба, затем он мечется по коридору и лично собирает где попало новых фалрепных. Он выстраивает штабную команду. На худой конец, и эти сойдут. Конец действительно худой. Самый мощный из них тянет на метр шестьдесят шесть сантиметров. Начштаба нервничает — одного не хватает. Последним влетает в строй гном-самописец — полтора вершка! Начштаба не выдерживает — доконали: он хватает самописца за грудки так, что тот повисает безжизненно ножками, и орёт ему: