Чтение онлайн

Увы, Рудневы обитают, главным образом, в России. Кроме того, Рудневых полно в Великобритании. Нравится нам это или нет, но за две больших войны английские моряки продемонстрировали множество примеров абсолютной самоотверженности, храбрости и верности долгу.

А вот с фашистскими моряками дело обстоит совершенно по-другому. Насчёт фашистских подводников тему достаточно хорошо проработал Дрожжин, за что честь ему и хвала, а вот командиров надводных кораблей Кригсмарине нужно тщательно осмотреть…

Так вот, перед Лангсдорфом стояла простенькая дилемма: что делать?

Вариант «раз»: поднять якоря и идти на прорыв. При этом фашистский рейдер имел вполне реальный шанс прорваться на просторы Атлантики, а там уж — как Бог положит. Даже в случае неудачи «карманный линкор» имел вполне реальный шанс прихватить с собой на дно кого-нибудь из преследователей. То есть нанести противнику серьёзный ущерб и, одновременно, вдохнуть в сердце германского народа заряд самоотверженности и патриотизма:

Вариант «два»: интернировать корабль. Тут пафосом и не пахнет, но есть хоть какая-то реальная польза. Дело в том, что интернированный в нейтральном порту корабль обязан сдать ударники пушек, боевые части торпед, сгрузить топливо. И ждать окончания войны. При таком раскладе англичанам потребовалось бы организовать непрерывное агентурное наблюдение за «Шпее» — мало ли что они выкинут? А вдруг сговорятся с уругвайцами? А вдруг у них запасные ударники к пушечным замкам есть? Хоть так, да вредил бы германский «карманный линкор» англичанам. Но Лангсдорф решил иначе.

Говоря точнее, не Лангсдорф решил; этот «командир» переложил тяжесть решения на Берлин. Так вот, 16 декабря он получил команду из Берлина топить корабль. Замечательно!

Геройские немецкие моряки тщательно выполнили приказ, взорвав корабль, имевший 30 % боезапаса ГК и 50 % боезапаса 150-мм калибра. Германским «Варягом» «Адмирал Шпее» так и не стал, как не стал германским Рудневым капитан 1 ранга Лангсдорф.

Британцы получили шикарный приз: не потратив лишнего снаряда, не пролив ни капли крови, напрочь вывели из игры германский рейдер-броненосец. Лучшего подарка Лангсдорф им предложить не мог.

И вот тут возникает один вопрос. Если британская военно-морская разведка действительно свистела в уши Лангсдорфа о подходе «Ринауна» и «Арк Ройала», то делать это она могла только при одном условии: англичане, получив донесение Харвуда, в считанные часы нарисовали, как сегодня принято говорить, психологический портрет Лангсдорфа и просчитали его поведение. И приняли соответствующие меры. И зашугали его и его экипаж до галлюцинаций. Если это так — респект британской разведке (а эти деятели, когда хотят, могут, без вопросов).

Но главное — поведение германского командира. Как хотите, но Лангсдорф показал себя трусом. И это — характерное для фашистских морских офицеров поведение. Обещаю развить эту тему и дать ей дополнительные подтверждения. Дрожжин абсолютно прав, и немногие исключения из правила только подчёркивают его.

Сергей ДУНАЕВ

Ещё в советские времена я оказался на ВУЗовской конференции, где обсуждались проблемы руководителей ветеранских Советов. Однообразие речей нарушил высокий, подтянутый, седой оратор с внушительной колодкой наград на пиджаке. Он критиковал Министерство Обороны за то, что его вынуждены подменять учащиеся-поисковики, извлекая на местах боёв забытых воинов, их останки… Досталось от оратора и спекулянтам на звании фронтовиков, которых он отделил от натуральных прозвищем «синтетические»… Аплодисментами отметили и его предложение создать в Москве /или в пригороде/ мемориальное кладбище ветеранам войн и «горячих точек».

Мыслящий человек всегда интересен журналисту. Мы познакомились: Иван Иванович Семёнов, профессор, доцент кафедры физики Московского авиационного института /МАИ/. А также председатель Совета ветеранов знаменитого ВУЗа, кавалер фронтовых орденов и медалей. Много ранений. Гвардии старшина в отставке.

Мы подружились, даже гостевали друг у друга. Всегда радовала меня речь Ивана Ивановича — ёмкая, с яркими сравнениями. Из фронтовой же его лексики явствовало, что натуральные фронтовики не прошли, а «пропахали» войну, что раны на них заживали, «как на собаках, но и с помощью медиков, сестёр». А самой большой удачей своей ратной карьеры профессор считал «перевод из пехоты в артиллерию, где больше порядка».

Как-то я полюбопытствовал: в науке вы продвинулись, а звания старшины не мало ли для фронтовика? Уточнив, что он не просто, а гвардии старшина, Иван Иванович воспроизвёл эпизод: четверым войсковым разведчикам, которых Семёнов возглавлял, вручал награды командир дивизии В.Ф. Маргелов В лесу, возле штаба 100-го гвардейского артиллерийского полка. Закрепляя на телогрейке Семёнова медаль «За боевые заслуги», комдив посоветовал учиться на офицера.

— После Победы вернусь в МАИ, откуда призван, стану офицером науки.

Маргелову ответ понравился.

Если точно, Иван Семёнов уже побывал курсантом Каргопольекого пехотного училища при начале германской агрессии. Но какая учёба, если для передовой требовались новые и новые батальоны. В товарняке курсантов перебрасывали на формирование под Мичуринск. На рязанской станции «Рыбное» состав растерзали самолёты с крестами. На Ивана навалился сосед. Угасающим голосом повторял: я — Баранов из деревни Бараново… Оказалось, в его спину впился крупный осколок. Присыпали землёй Баранова недалеко от рельс.

Наводчиком ротного миномёта Семёнова сделала любовь к математике и расчётам. Так и открыл он боеконтакты с врагом. Под Новочеркасском «задело» так, что госпиталь ставил бойца на ноги 5 месяцев… Затем Миусский фронт. Некий комиссар, заглянув в красноармейскую книжку, назначил Ивана комсоргом 6-й роты автоматчиков. Траншеи-атаки-оборона-атаки… Медленно, но верно обозначались ратные успехи. Случалось и так, что слабо продуманные приказы роту умаляли до отделения: сапёрные лопаты неохотно резали землю при захоронениях.