Чтение онлайн

– Спасибо. Я едва стою на ногах.

Она устремляется в коридор. Я осматриваюсь. Дежурный администратор, находящийся за своей стойкой футах в пятидесяти от меня, разговаривает по телефону и меня попросту не замечает. Если не считать звуков этого разговора, здесь царит зловещая тишина.

Я быстро встаю и нажимаю несколько кнопок. К моему огромному облегчению, касса тут же открывается. Я запускаю руку в стопки купюр, мысленно чертыхаясь по поводу того, что пальцы так сильно дрожат. Затем я беру со стула просторное пальто темно-синего цвета и набрасываю его на себя.

– Простите, – бормочу я, ни к кому не обращаясь. Я устремляюсь к раздвижной двери и выхожу через нее на улицу, где меня встречает холод.

В уличной чайной по другую сторону проезжей части собралась небольшая группа фотокорреспондентов. У них на шее висят фотоаппараты. Корреспонденты курят и о чем-то шутят. Я очень быстро иду на стоянку такси и усаживаюсь на заднее сиденье первого попавшегося из них. Моя пижама, слава богу, вполне может сойти за самую последнюю версию мешкообразных штанов, ставших нынче модными. Тем не менее я запахиваю пальто поплотнее.

– Не могли бы вы отвезти меня в ближайший город?

Говорить очень трудно, и мой голос все еще очень тихий – не более чем шепот.

Мне объяснили, что боль в моем горле вызвана тем, что я наглоталась дыма. Сказали, что это постепенно пройдет. Может, и пройдет, но пока что мне больно говорить.

– Так вы и есть в городе, милая моя.

Таксист смотрит на меня так, будто я чокнутая. У меня, возможно, и в самом деле такой вид, словно я только что сбежала из психиатрической больницы.

– А-а, – говорю я, оглядываясь. Рядом с дверьми сидит в кресле-каталке и вовсю дымит подросток в пятнистом халате, весь разукрашенный пирсингом. Больше у дверей никого нет: никто через них не выходит и не заходит. – Ну да, конечно. Тогда не могли бы вы отвезти меня в ближайший торговый центр?

Таксист вздыхает так, будто я попросила его отвезти меня в Томбукту [4] .

– У меня украли сумочку, – заявляю я.

Он включает радиоприемник и со скучающим видом трогается с места.

Мне вдруг приходит в голову одна мысль.

– А вообще-то, не могли бы вы подождать минутку?

Я вылезаю из автомобиля и бегу к чайной, в которой собрались фотокорреспонденты. Их слегка удивляет – и забавляет – моя растрепанная внешность: волосы у меня торчат во все стороны. Один из них предлагает мне сигарету.

– Нет. – Я качаю головой. – Я лучше выпью чаю. Вы слышали новости?

– Какие новости? – оживляется один из них – с псориазом. Кто-то тут же заказывает мне чай.

– Про жену художника. Знаменитого. Сида Смита.

– Того, который рисует всякую религиозную порнушку? И который получил Букеровскую премию?

– Премию Тернера [5] , – невольно поправляю я его.

– Да не важно какую. – Он чешет свою пораженную псориазом щеку. – Ну так что?

– Его жена мертва. Ее звали Лори Смит. Она погибла в результате недавнего пожара.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Погибла? На курорте с минеральными водами? Бедняжка, – говорит корреспондент. – Но он, по-моему, от нее ушел, да?

– Разве? – Я снова чувствую, что едва стою на ногах.

– Ушел к певице. – Кто-то протягивает мне картонный стаканчик с чаем. – К молоденькой метиске. Очень сексуальной.

– Ну, его жена сейчас все равно уже мертва. – Я беру чай. – Лори Смит. И в самом деле бедняжка, – с грустью соглашаюсь я.

Но фотокорреспонденты уже потеряли ко мне интерес: они достали телефоны и звонят в отделы новостей и своим редакторам.

Я снова забираюсь в такси и, грея замерзшие ладони о картонный стаканчик с горячим чаем, сижу некоторое время, откинувшись назад. Мне сейчас очень многое нужно сделать, и я не знаю, с чего начать. Мне нужно поговорить с мамой и позаботиться о том, чтобы Полли оставалась в безопасности; мне нужно раздобыть одежду; мне нужно поговорить с Эмили. Она подскажет, как правильно поступить.

Но я не могу поговорить с Эмили.

Когда я снова это осознаю, меня охватывает ужас.

Я больше не могу поговорить с Эмили.

Моя лучшая подруга мертва, и убила ее я. Ну, все равно что убила.

В прямом или в переносном смысле, но я ее убила, потому что находиться сейчас в морге должна была я.

Никто не женится и не выходит замуж, думая, что брак рано или поздно распадется.

Не так ли?

День моей свадьбы был, как я думала, началом нового этапа в жизни: свадьба – это ведь залог чего-то хорошего, это ведь новое начинание. Лучший день моей жизни – до того дня, когда родилась Полли. На вершине холма на юго-восточной оконечности Корнуолла, нависающей над спокойным бирюзовым морем, я вышла замуж за мужчину, в которого очень сильно влюбилась годом раньше. Мы ели местных омаров и чипсы, сидя под солнцем на открытом воздухе, за длинными столами, представляющими собой столешницы, положенные на козлы, а затем состоялась вечеринка в мастерской Сида. Денег у нас, в общем-то, не было, но это не имело значения: мы украсили мастерскую дикорастущими цветами – розовыми, желтыми и голубыми, – и Эмили вплела точно такие же цветы в мои распущенные волосы. Я была одета в простенькое и легкое шелковое платье, ходила босиком и пребывала в полной эйфории, погрузившись с головой в любовь.

«Ты красивая», – шептал Сид, когда мы стояли перед чиновником-регистратором. Однако, когда я смотрела ему в глаза – глаза цвета моря, – он казался мне каким-то отчужденным, как будто даже эту коротенькую фразу произносил через силу.

И я просто еще сильнее сжимала его ладонь – ладонь моего бедненького растерявшегося мальчика. Я знала, что он напуган.

Насколько он был напуган – этого я тогда не осознавала.

«Я еще никогда не видела тебя такой счастливой, – сказала Эмили. Это была любезность с ее стороны, ибо я знала, что она чувствует на самом деле. – Но вот омаров мне жалко. Они ведь образуют брачные пары на всю жизнь. – Она скорчила мне рожицу, надув и без того круглые щеки. – Пока их не подают на обед».

Типичная Эм. С другой стороны, моя мама не сказала ничего. Она всего лишь закатила глаза при виде моих распущенных волос и голых ступней, но и ей в кровь уже хлынул адреналин. Сид умел быть невероятно обаятельным, когда ему этого хотелось, и, несмотря на то что он почти ничего не зарабатывал, мама в конце концов решила – причем без каких-либо внушений со стороны, – что заложенный в нем потенциал может оказаться огромным.

Лучшее же заключалось в том, что в этом месте собрались все, кого мы любили. Все, кроме моего отца, который отказался приехать. Это не стало неожиданностью: в конечном счете, я ведь пригласила его на свадьбу только ради того, чтобы соблюсти приличия.