505
Шрифт:
На полке умер я,
стихов живое племя
в ночи, начале дня.
Не место им, не время.
И рифм увядший лес
осыпан пылью злобы,
бит шпагой критикесс
в отсутствии той пробы
на всех листах, коре
имён и герба ткани.
Не к той они поре,
в оправе не той гранью.
Но жар-перо всегда
так метко выжигало.
Засыпали снега
узоры строф. Так ало
краснел закат углём
над книгою и прахом.
Но сдуется крылом
окна, широким взмахом.
Завьюжит вязь времён,
откинув пепла ношу,
откроет белый лён
страниц, обложки кожу.
И порохом снежа?сь,
однажды снова ляжет.
И оживёт, кружась,
как ветер вновь запляшет.
Снежная буря
Всё треплются метелью
клубы пуховых куч.
В комы смотались тени
под на?весями туч.
Подушек горы, горки
за гладями полей.
Позёмка вьёт по корке
всё со?рней и сильней.
И солнце еле смотрит
в те на?ста зеркала.
С покоем буря спорит.
Вдали свистит скала
расщелинами, воет.
Стучатся облака,
собравшись белым роем,
в небесно дно, бока.
И холод кости ломит
заборного хребта.
Ненастье буреломит.
Беда на все сорта.
Когда ж она напьётся
из взрыхленных прудов
и туч, и разобьётся,
упав в пылу трудов?!
Так брызги разольются,
оставив лишь узор
на окнах, где зажгутся
лучи горячих зорь.
Чеченский туман
По плечи камни, лужи.
Иль мы уже без ног?
Туман спасает души
надёжнее, чем Бог.
Окоп, как след от смерти.
И дли?нен их метраж.
Ныряет гриф усердно
в кровавый камуфляж.
И мёртвых глади, ворох.
Тут будто пир вершим.
И будто бы сам Молох
на троне тех вершин,
вершин чужбин далёких,
чьи сму?тны суть и дар.
И выдохами лёгких
мы греем тут январь,
и кашей тел питаем
земли, каменьев голь.
То ангел наш витает,
иль это просто моль?
И где покой, спасенье:
в бою, во сне слепом,
в среде иль воскресеньи,
глотке ли пули лбом?
Иисус молчал и взгорья,
и таял щит-туман,
пока Аллах путь торил…
Храни, мой талисман!
Корабельная
Люби?м под сотней листьев,
под горстью фонарей.
Корабль сердца, жизни
всех крепче якорей
её объятья держат,
не гонят в новый рейс.
Пусть буду я отвержен
хоть тысячью семейств,
лишь с нею б быть навечно,
в её впадая дно,
и жить улыбкой встречной
и ласкою цветной.
Её хочу и только!
Идти с мечом, крестом
готов, хоть по осколкам
за следом и перстом;
и ею быть любимым
под гроздью фонарей,
и ею век держи?мым
сильней всех якорей.
Ночные окна
Ах, поймано окно
кирпичной сетью стен,
во тьме ещё одно
среди погодных смен!
Как жемчуг и алмаз,
они, как россыпь бус,
сиянье ярких страз
меж звёзд-сестёр и уз.
В трясине мотыльки,
как в паутине зла,
живые огоньки
мерцающие зря.
Но чёрная весна-
паук их усыпит,
даруя им дар сна,
покой им посулит.
Сомнутся очи их,
и вспышки, и лучи.
Цвета угаснут вмиг
в смолящейся ночи.
И утром разведут
из искр вновь огни,
которые войдут
узорным светом в дни.
Мартовский мотив
Ширь неба – даль в годах,
и дом для солнца, лун.
А голубь в проводах,
как медиатор струн.
И песню ветер вьёт,
нитя?ми в такт дрожа,
природу в хор зовёт,
снежинками кружа.
Мил мартовский мотив,
где камень, где листок,
капель, ручей меж ив
сложили общность строк.
И каждый ноту внёс
в оркестр новых дней.
И даже старый пёс
подвыл, пугнув людей.
И так звучат вокруг
мелодий миг и час.
И мой пустой каблук
свистит уже подчас.
Так будет ритм звучать,
меняясь в май, июнь.
А небо вновь молчать,
смотря очами лун…
Ветреность
И в ветре нет покоя
огню, тиши, воде.
Он кружит листья роем,
слепя взор слепоте.
И нет покоя миру,
тряпицам, косам, льну.
Он множит в кронах дыры,
грозит он бурей дну.
Его смиряют ночи