Чтение онлайн

Ну что тут непонятного? Обычная «святорусская» жизнь. И не только «святорусская» — «все так живут». Все средневековые «благородия» и «высокоблагородия». Для всевозможных «величеств», «высочеств», «светлостей», «их лордствов» и «их милостей» — суть их «производственной деятельности». Братья, сыновья, племянники предают клятвы, крестное целование друг другу, норовят друг друга поскорее в гроб уложить. «И людей его…».

Можно спеть «Прощание славянки» в варианте Кубанского казачьего хора:

Можно поимённо назвать тех «тех»: Изяслав Давыдович, экс-Великий Князь Киевский, Олег Святославович, сын князя Черниговского, Святослав и Ярослав Всеволодовичи, князья Северские, Святослав Владимирович, князь Вщижский. Все — исконные Рюриковичи, в восьмом и девятом колене. Народ должен знать своих «героев». «Тех, кто предал тебя и продал».

А как же — народ русский, святые монастыри, города и веси? — А причём здесь это? Тут такая интересная родословно-стратегическая комбинация вырисовывается… Или ты под Мономаха косишь? Тогда — в монастырь. Там юродивых много, там и коси. А у нас тут: «Свято-русская наша земля…». Здесь — «все так живут».

Я вдоволь нахлебался идиотизма правителей в своей первой жизни. Я просто помню, как кое-какие высоко-политические или там, низменно-корыстные действия правящих болванов и подлецов ломают жизнь нормальному человеку. Мне лично ломают!

Как сказал Жванецкий: «Власть — это наш осадок наверху».

Здешние придурки просто подводят своих людей под сабли и неволю на чужбине. Родственники в Любече? — У меня нет родственников из Любеча. И ни у кого в мире больше нет. Потому что эти люди стали пылью. Степной — в степи, каменной — в каменоломнях Малой Азии. Удобрениями на полях Пелопоннеса и Леванта, Египта и Сицилии. «Далее — со всеми остановками».

И я тут — тоже стану. Со всеми моими знаниями грядущего тысячелетнего почти прогресса человечества. В рамках какой-то, малоинтересной, давно забытой, «феодальной раздробленности».

Мне немедленно представился очередной виртуальный пейзажик.

Поздний зимний вечер. Всё — такое сказочно-святочное, тёмно-синее, сизоватое. Крупные, яркие, радостно-загадочные, мерцающие звёзды на удивительно высоком тёмном небе. Светлое, в ночной темноте, пространство, занесённого белым, пушистым, очень чистым, нетронутым снегом, заброшенного кладбища с высокими покосившимися крестами с крышечками домиком. Угадывающиеся, под толстым одеялом снега, холмики могил рядами. Тёмно-зелёная, сплошная, непроходимая даже на вид, кайма ёлок со всех сторон. С тяжёлыми, толстыми шапками снега на вершинах, на опущенных к земле лапах.

И над всем этим рождественско-отпевальным покоем и умиротворением горит… «нам всем звезда». На полпути между зенитом и горизонтом в холодном, иссиня-чёрном, морозном небе — разрыв. Будто проход в другой мир. Прореха в ткани мироздания. Отворённая рана пространства. Щель. Сексуально-эпохально-вселенская. Такая… фигуристая. С завиточками и стрелочками. Как улыбка Чеширского кота, только развёрнутая вертикально. Горит-сияет. В жаркой цветовой гамме пламени тяжёлых углеводородов. Особенно контрастной в ночном, высоком, холодном до звенящей прозрачности, зимнем небе. Ярко-жёлтое, оранжевое, непрерывно пляшущее, переходящее, перетекающее в более тёмное, красное, багровое и возвращающееся назад — в оранжевое, рыжее. До белых, проскакивающих на языках пламени, хвостиков. Кажется даже, что где-то там, в бездонности ночного неба, ветер сносит в сторону клубы чёрного, жирного дыма. А эта… небесная конструкция ещё и улыбается. Вертикально. Так это… сладострастно-обещающее. Облизывающаяся… «звезда».

Каюсь. Признаю. Вся моя жизнь именно «твоих лучей озарена». И я постоянно очень этим озабочен. В смысле — «звездой». Но когда «звезда» — всем… Как всё-таки богат и многозначен русский язык! Даже в планетарии.

А можно я себе выберу индивидуально? Нет? Тогда занимайтесь своей… астрономией сами. Не ребята, я вам попадаться не буду. Я уж лучше по Рабиновичу: «Не дождётесь».

И немедленно для себя лично вводим презумпцию виновности для всех рюриковичей без исключения: «считать сволочью, пока не докажет обратное». Я так целее буду.

Испуг мой, произошедший от осознания зависимости моей от дел княжеских даже и в самом моём существовании, от их разумения правильности да важности вещей разных, с моим весьма не схожим, заставил меня принять сиё правило. И по днесь ему следую. Не было случая, чтобы я о сём пожалел. А уж когда я число рюриковичей на Руси в три года учетверил, то и вовсе рад был, что правило сиё наперёд придумал.

Изя — гигант. Трижды за одно лето поднять кыпчаков в набег — это редко кому удаётся. Правда, кыпчаки всегда в выигрыше, а он, бедняга, так своего и не добился.

Всё это время его поддерживает его племянник — Магог. Не велика помощь — дружину-то из Вщижа не присылают. Но слова произносятся, молебны служатся, ритуалы исполняются… Верный вассал своего сюзерена, безусловно уважительное отношение младшего к старшему. Верность роду, верность присяге. Всё в лучших благородных патриархальных традициях, так это… беззаветно. «Беззаветно тебя мы любили» — в данном случае — дядю Изю.

К концу лета, когда стало ясно, что этой напасти — «поганых» — больше в этом году не будет, а в Киев вернулся из похода Ростик и всем пальчиком погрозил, собравшиеся к Чернигову русские князья отправились вверх по Десне: Свояк решил племянникам мозги вправить.

В Новгород-Северском тамошние ребята-княжата всё понимают, дико извиняются, и готовы искупить свою вину посильным участием — чужой кровью.

Вот и набралось восемь русских князей и галицкий воевода. У галичанина приказ от его собственного князя. Остомысл с Карпат криком кричит:

– Изю хочу!

На самом деле Остомысл «хочет» своего двоюродного брата — Ивана Берладника. Чтобы закопать. Именно из-за Ивана Изю из Киева и вышибли — нефиг Остомысла дразнить. Когда он истерирует по своему двоюродному брату.