А душу твою люблю...
Шрифт:
Пушкины переехали в большую квартиру на Гагаринскую набережную, где прежде жили Вяземские. В меньшей половине разместились сестры. Большую заняли Пушкины.
Наталья Николаевна вспоминает первый выход в свет сестер. День и ночь готовили они туалеты, по нескольку раз переделывали прически, отчаивались и радовались. Тетушке Екатерине Ивановне Загряжской пришлось принарядить и этих племянниц.
В свете на них обратили внимание только как на сестер госпожи Пушкиной. Александра подметила это сразу и помрачнела, а Екатерину не покидало радостное волнение, что наконец-то она в Петербурге, на балу.
Тетушка Загряжская приняла все возможные меры, чтобы Екатерину зачислили во фрейлины императрицы. И это ей удалось. Но жить во дворце она не посоветовала племяннице. И та по-прежнему жила у Пушкиных.
Пушкин писал Наталье Николаевне из Тригорского:
Здорова ли ты, душа моя? и что мои ребятишки? что дом наш, и как ты им управляешь?
Управлять домом становилось труднее. Родился второй ребенок – сын Александр, в доме жили сестры. Мучили всегдашние нехватки денег, угнетали долги. Помимо ведения хозяйства и материнских обязанностей, она должна присутствовать на балах, на раутах, сопровождать императрицу во время выездов.
Но Пушкин верил в ее умение вести дом и управляться с детьми.
Ты, мне кажется, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай-да хват баба! что хорошо, то хорошо.
Пушкин знал, что жена его умна и не ошибется в своих действиях, несмотря на молодость.
Ты умна, ты здорова – ты детей кашей кормишь…
А как он скучал, будучи в разлуке с Натальей Николаевной, как делился со своим понимающим другом и настроением своим и делами:
…не еду к тебе по делам, ибо и печатаю Пугачева, и закладываю имения, и вожусь и хлопочу – а письмо твое меня огорчило, а между тем и порадовало; и если ты поплакала, не получив от меня письма, стало быть, ты меня еще любишь, женка. За что целую тебе ручки и ножки. Кабы ты видела, как я стал прилежен, как читаю корректуру – как тороплю Яковлева! Только бы в августе быть у тебя.
Или еще более позднее письмо из Москвы:
…у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уже полицейские выговоры… Что же теперь со мною будет? Мордвинов будет на меня смотреть, как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона; черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать.
Ночью Наталье Николаевне стало совсем плохо. Мучил страшный кашель. Она задыхалась. От слабости закрывались веки, и бессильные руки леденели, а лоб покрывался мелкими каплями пота.
Родные беспомощно суетились около больной, пока наконец доктор не выпроводил всех из комнаты, оставив в помощь себе сестру милосердия и Констанцию.
Девочек насильно отправили спать. Петр Петрович, Александр, Григорий и Мария остались в гостиной.
К утру больная затихла. Задремали, сидя на диване, Александр, Григорий и Мария. Петр Петрович неслышно прокрался в комнату Натальи Николаевны, уговорил отдохнуть доктора и Констанцию. Петр Петрович сидел в кресле и глядел на исхудавшее, но все еще прекрасное лицо Натальи Николаевны и думал о том, сколько же страданий выпало на ее долю. Он, когда познакомился с нею и начал посещать ее дом, вначале просто жалел ее. Жалость родила решение жениться и помочь ей. А потом, когда узнал ее ближе, он полюбил ее всем сердцем, на всю жизнь. И вот она уходит от него. Как же он переживет свое одиночество?
В 1854 году он заболел холерой. Дни перемешались с ночами. Но когда бы он ни открывал глаза, постоянно встречал ее взгляд, полный боли и волнения. Она сидела, подавшись вперед, то в кресле, то возле кровати, как воплощение отчаяния. Но в горе не теряла мужества и самоотверженно ухаживала за ним. И потом, когда ему стало лучше, доктор с улыбкой спросил: «Ну, как, Петр Петрович, на том свете? А это ведь ваша жена вырвала вас у смерти».
– Констанция, – чуть слышно неожиданно говорит Наталья Николаевна, – а бывшую гувернантку госпожу Стробель с тех пор, как я заболела, навещал кто-нибудь? Ведь она старая и совсем одинокая!
– Как же, Наталья Николаевна, были у нее Лизонька и Соня.
– А у старика? – беспокоится Наталья Николаевна о своем лакее, прослужившем у Ланских много лет, которому она сняла комнату поблизости, чтобы навещать его.
– Он сам заходил вчера. И чувствует себя неплохо, – успокаивает ее Констанция.
В детстве Наталью Николаевну называли скромницей и молчуньей. Она была молчалива и в юности. Предпочитала молчание болтовне и позднее, когда вышла замуж за Пушкина и появилась в великосветском обществе, в разгар своего успеха, в расцвете своей удивительной красоты и очарования.
Трудно привыкала Наталья Николаевна к великосветскому обществу. Не любила она петербургские сплетни, неинтересно ей было заниматься пересудами. И она молчала. Не пыталась обзаводиться выгодными друзьями. Она писала брату:
…Тесная дружба редко возникает в большом городе, где каждый вращается в своем кругу общества, а главное, имеет слишком много развлечений и глупых светских обязанностей, чтобы хватало времени на требовательность дружбы.
Молчание Натальи Николаевны в свете расценивали по-разному. Некоторые считали, что молчала она из-за недостатка ума, другие думали – из гордости.
Из блестящего Петербурга душа ее всегда стремилась в милую, милую Калугу и, когда вырывалась в Полотняный завод, была весела, энергична и даже разговорчива.
Пушкин писал ей:
Описание вашего путешествия в Калугу, как ни смешно, для меня вовсе не забавно. Что за охота таскаться в скверный, уездный городишко, чтобы видеть скверных актеров, скверно играющих старух, скверную оперу? что за охота останавливаться в трактире, ходить в гости к купеческим дочерям, смотреть с чернию губернский фейворок, когда в Петербурге ты никогда и не думаешь посмотреть на Каратыгиных и никаким фейвороком тебя в карету не заманишь. Просил я тебя по Калугам не разъезжать, да, видно, уж у тебя такая натура.
«Да, такая натура была и осталась, – подумала Наталья Николаевна, – в душе я никогда не была великосветской дамой. Одна только видимость. Вот Дарья Федоровна Фикельмон – это другое дело. Аристократка до кончиков пальцев».
Именно на нее и начала было равняться Наталья Николаевна, появившись в свете, но вскоре ей это надоело, и она осталась сама собой.
В памяти возник образ Дарьи Федоровны Фикельмон, жены австрийского посла в Петербурге, графа Шарля Лу Фикельмона. Она была внучкой знаменитого полководца Голенищева-Кутузова и дочерью Елизаветы Михайловны Хитрово – близкого друга Пушкина.