Чтение онлайн

А! вот наконец и дорогая старая деревенька Геслоп, покоящаяся на холме, нисколько не утратив своего характера тихой старой местности, освещенная мягкими лучами позднего послеобеденного солнца, и против нее высокие покатости бинтонских холмов, а под ними пурпуровидный, темный, как бы висящий лес и, наконец, бледный фасад аббатства, виднеющийся сквозь дубы Лесной Дачи, как бы с нетерпением ожидающий возвращения наследника.

«Бедный дедушка! и он лежит там мертвый. Он также был некогда молодым человеком, который также вступал во владение имением и составлял различные планы. И все-то так на свете! Тетушка Лидия, должно быть, очень грустит, бедняжка! Но она будет пользоваться такою же полною свободою, какую она дает своему жирному Фидо».

На Лесной Даче с нетерпением прислушивались к шуму Артуровой коляски; то была пятница, и похороны были уже отложены на два дня. Прежде чем коляска въехала на двор, усыпанный крупным песком, все слуги дома собрались, чтоб встретить его важным, безмолвным приветствием, приличным дому, где обитала смерть. Может быть, месяц назад им было бы трудно сохранить на лицах приличную грусть, когда мистер Артур приехал бы господином; но в этот день на сердце главных слуг лежало тягостное чувство, проистекавшее от другого обстоятельства, а не только от смерти старого сквайра, и не один из них пламенно желал находиться в этот день за двадцать миль, как мистер Крег, и знать, что станется с Хетти Сор-рель, с хорошенькой Хетти Соррель, которую они привыкли видеть каждую неделю. Они имели привязанность домашних слуг, которые любят свои места, и нисколько не были склонны сочувствовать во всем объеме суровому негодованию арендаторов против молодого сквайра, но скорее готовы были извинить его. Тем не менее старшие слуги, которые столько лет находились в отношениях хороших соседей с Пойзерами, против воли сознавали, что давно ожидаемое событие – приезд молодого сквайра – было лишено всякого очарования.

Артуру вовсе не показалось удивительным, что слуги имели серьезный и грустный вид, он сам был очень тронут, когда увидел всех их и чувствовал, что теперь наступали новые отношения его к ним. Это было известного рода патетическое волнение, в котором заключается больше удовольствия, чем неприятности, которое, может быть, самое восхитительное из всех чувств для человека добродушного, сознававшего в себе власть удовлетворить своему добродушию. Его сердце было полно приятных ощущений, когда он сказал:

– Ну, Мильз, что поделывает тетушка?

Но тут мистер Байгет, адвокат, живший в доме со дня смерти, вышел вперед, почтительно поклонился ему и готов был отвечать на все вопросы. Артур пошел с ним в библиотеку, где ожидала его тетушка Лидия. Тетушка Лидия была единственная в доме особа, не знавшая ничего про Хетти; к ее печали дочери-девицы не примешивались никакие другие мысли, кроме забот о распоряжениях насчет похорон и о ее собственной будущей участи; и, как женщина, она горевала об отце, сделавшем ее жизнь необходимой, еще более, потому что втайне чувствовала, как мало другие сердца горевали о нем.

Но Артур поцеловал ее влажное от слез лицо гораздо нежнее, чем целовал когда-либо во всю свою жизнь прежде.

– Дорогая тетушка, – произнес он с чувством, держа ее за руку, – ваша потеря несравненно выше всех; но вы должны сказать мне, каким образом я могу вас утешить и успокоить на всю вашу остальную жизнь.

– О, это случилось так внезапно, так страшно, Артур, – произнесла бедная мисс Лидия и начала изливать свои маленькие жалобы.

Артур сел и слушал ее с нетерпеливым терпением. Когда она на минуту замолкла, он сказал:

– Теперь, тетушка, я оставлю вас на четверть часа. Я только схожу в мою комнату, а потом возвращусь и со вниманием выслушаю все.

– Что, в моей комнате все приготовлено, я надеюсь, Мильз? – сказал он буфетчику, который, казалось, с каким-то беспокойством стоял в передней.

– Да, сэр, и там есть к вам письма; все они лежат на письменном столе в вашей уборной.

Войдя в небольшую комнату, которая носила название уборной и в которой в действительности Артур имел привычку отдыхать и писать письма, Артур бросил взгляд на письменный стол и увидел, что на нем лежало несколько писем и пакетов; но ему было неловко в запыленном и смятом костюме человека, совершившего длинное и скорое путешествие, и ему действительно нужно было освежиться, немного занявшись своим туалетом, прежде чем прочтет письма. При нем находился Пим, помогавший ему во всем, и скоро, освежившись с истинным наслаждением, будто готовился начать новый день, он возвратился в уборную, чтоб вскрыть письма. Горизонтальные лучи низкого вечернего солнца проникали прямо в окно, и, когда Артур сел в свое бархатное кресло под приятною теплотой этих лучей, он чувствовал то спокойное благосостояние, которое, может быть, вы и я чувствовали под лучами вечернего солнца, когда, в самой ясной юности и при цветущем здоровье, жизнь представляла нам новые надежды и множество дней деятельности расстилались перед нами, как приятная равнина, и нам не было никакой нужды торопливо смотреть на них, потому что они все принадлежали нам вполне.

Первым лежало письмо с обращенным кверху адресом. Артур сразу узнал почерк мистера Ирвайна. Ниже адреса было написано: «Вручить немедленно по приезде». Письмо мистера Ирвайна в эту минуту вовсе не могло его удивить: конечно, он сообщал ему о каком-нибудь предмете, желая, чтоб Артур узнал об этом раньше, чем было возможно им увидеться друг с другом. Было совершенно естественно, что мистер Ирвайн имел сообщить ему нечто нужное именно в такое время. Артур сломил печать с приятною мыслью, что скоро увидит и самого писавшего.

«Я посылаю это письмо, чтоб оно встретило вас при вашем приезде, Артур, потому что я в то время могу быть в Стонитоне, куда меня призывает самая тягостная обязанность, подобная которой никогда еще не была возложена на меня, и вы немедленно же должны узнать о том, что мне нужно сообщить вам.

Я не намерен ни одним словом упрека увеличивать наказание, падающее теперь на вас: все слова, которые я мог бы написать в эту минуту, будут слабы и незначительны наряду с теми, в которых и должен сообщить вам самый факт.

Хетти Соррель в тюрьме; ее будут судить в пятницу за детоубийство…»

Артур не прочел ничего более. Он вскочил с своего кресла и с минуту чувствовал страшное сотрясение во всем своем существе, будто жизнь покидала его с страшным трепетом. Но в следующую же минуту он стремглав бросился из комнаты, все еще сжимая письмо, пробежал по всему коридору вниз по лестнице в переднюю. Мильз находился все еще там, но Артур не видел его, пробежав, как человек, которого преследуют, по всей передней и выбежав оттуда на усыпанный крупным песком двор. Буфетчик последовал за ним так скоро, как только могли бежать его старые ноги: он догадывался, куда бежал молодой сквайр.

Когда Мильз подошел к конюшням, то уж седлали коня, а Артур принуждал себя прочесть остальное письмо. Он сунул его в карман, когда подвели к нему лошадь, и в ту же минуту его взоры встретили прямо против него озабоченное лицо Мильза.

– Скажи, что я уехал… Уехал в Стонитон, – проговорил он глухим, взволнованным голосом, вскочил на лошадь и поскакал галопом.

XLV. В тюрьме

В этот же вечер, при закате солнца, пожилой джентльмен стоял, прислонившись спиною к калитке ворот стонитонской тюрьмы, и говорил несколько слов уходившему капеллану. Капеллан ушел, но пожилой господин оставался в прежнем положении, смотря на тротуар и почесывая подбородок в раздумье, когда он был пробужден приятным чистым женским голосом, спрашивавшим: