Чтение онлайн

Вот каким образом случилось, что Артур и Адам шли к одному и тому же месту в одно и то же время.

На Адаме было теперь его рабочее платье; он сбросил другое с чувством облегчения, лишь только прибыл домой. Итак, если б у него за плечами была корзинка с инструментами, то его можно было бы принять, при виде его бледного, худого лица, за призрак Адама Бида, входившего в рощу вечером в августе, восемь месяцев назад. Но у него не было корзинки с инструментами, и он не шел так прямо, как прежде, не бросал вокруг себя проницательных взоров, руки его были заложены в боковые карманы, а глаза почти все время потуплены в землю. Он только что вошел в рощу, как остановился перед буком. Ему хорошо было известно это дерево – то был знак рубежа его юности, воспоминание о том времени, когда оставили его некоторые из самых ранних и сильных ощущений. Он был уверен, что они никогда уже не возвратятся, а между тем в эту минуту в нем пробуждалось чувство привязанности к Артуру Донниторну, в которого он так верил, прежде чем подошел к этому буку восемь месяцев назад. То было расположение к покойнику: тот Артур уж более не существовал.

Нить его мыслей прервал шум приближавшихся шагов, но бук стоял на повороте дороги, и Адам не мог видеть, кто шел, пока высокая, стройная фигура в глубоком трауре не подошла к нему на расстояние двух шагов. Они оба были поражены и смотрели друг на друга в безмолвии. Часто в последние две недели Адам представлял себе, что встретится с Артуром именно таким образом – тогда он осыпал бы его словами, которые были бы столь же мучительны, как голос угрызений совести; тогда он насильно наложил бы на него справедливую долю горя, причиненного им, – и так же часто он думал, что лучше не быть такой встречи. Но, представляя себе встречу, он воображал Артура таким, каким встретил его в тот вечер в роще, румяным, беззаботным, легким на слова; человек же, стоявший перед ним теперь, тронул его своими признаками страдания. Адам сам знал, что такое страдание, и не мог наложить жестокою руку на убитого человека. Он не чувствовал побуждения, которому нужно было бы сопротивляться: безмолвие было справедливее упреков. Артур заговорил первый.

– Адам, – сказал он тихо, – может быть, хорошо, что мы встретились здесь, так как я очень хотел видеть вас. Я, во всяком случае, увиделся бы с вами завтра.

Он остановился, но Адам не сказал ничего.

– Знаю, как тягостно вам встретиться со мною, – продолжал Артур, – но это едва ли случится опять в продолжение многих лет.

– Нет, сэр, – произнес Адам холодно, – об этом самом я хотел писать вам завтра же, что лучше было бы прекратить все отношения между нами и назначить на мое место кого-нибудь другого.

Артур почувствовал всю резкость ответа и не без усилия заговорил снова:

– Я желал поговорить с вами отчасти и об этом предмете. Я не хочу уменьшать вашего негодования против меня, не хочу просить вас, чтоб вы сделали что-нибудь ради меня. Я хочу только спросить вас: не поможете ли вы уменьшить дурные последствия прошлого, которого уже нельзя изменить? Я говорю о последствиях, имея в виду не себя, а других. Я знаю, что могу сделать только очень немногое; я знаю, что самые горестные последствия останутся; но что-нибудь может быть сделано, и вы можете помочь мне в том. Выслушаете ли вы меня терпеливо?

– Да, сэр, – сказал Адам после некоторого колебания, – я выслушаю, что это такое. Если и могу помочь в исправлении чего-нибудь, я сделаю это. Я знаю, что гнев не исправит ничего; его уже было довольно.

– Я шел в эрмитаж, – сказал Артур, – не пойдете ли вы туда со мною; там мы можем и присесть, мы можем лучше поговорить там.

В эрмитаж не входил никто с тех пор, как они оставили его вместе, потому что Артур запер ключ от него в своем бюро. И теперь, когда он отворил дверь, там стоял подсвечник с догоревшею в нем свечкою; там стояло кресло на том же самом месте, где тогда сидел Адам; там была и корзинка с ненужными бумагами, и в ней, в самом низу – Артур вспомнил о том в первое же мгновение, – лежала маленькая розовая шелковая косыночка. Им было неприятно войти в это место, если б мысли, волновавшие их, были менее неприятны.

Они сели друг против друга на прежние места, и Артур сказал:

– Я уезжаю, Адам, я уезжаю в армию.

Бедный Артур чувствовал, что Адама должно было тронуть это известие, что Адам должен был обнаружить движение сострадания к нему. Но губы Адама оставались закрытыми, а выражение лица не переменилось.

– Вот что я хотел сказать вам, – продолжал Артур, – одна из причин, побуждающих меня уехать отсюда, та, чтоб никто другой не оставлял Геслопа… не оставлял Геслопа ради меня. Я готов сделать все; нет жертвы, на которую я бы не решился, чтоб предупредить дальнейшую несправедливость, которую могут иметь другие чрез мою… чрез то, что случилось.

Слова Артура произвели действие, совершенно противоположное тому, на которое он надеялся. Адам думал подметить в них мысли о вознаграждении за незагладимое зло, успокаивающую попытку заставить, чтоб зло принесло такие же плоды, как добро, и это более всего возбудило бы его негодование. Он чувствовал столь же сильное побуждение прямо лицом к лицу встретиться с тягостными фактами, какое заставляло Артура отворачиваться от них. Кроме того, он имел постоянную подозрительную гордость бедного человека в присутствии богатого; он чувствовал, что его прежняя суровость возвращалась к нему, когда сказал:

– Время прошло уже для этого, сэр. Человек должен приносить жертвы для того, чтоб избегнуть дурных поступков, но жертвы не изменят того, что уже сделано. Когда чувствам людей нанесена смертельная рана, они не могут быть излечены милостями.

– Милостями! – воскликнул Артур с жаром. – Нет, как могли вы предполагать, что я даже думал об этом? Но Пойзеры… Мистер Ирвайн сказал мне, что Пойзеры думают оставить место, где они прожили столько лет… несколько поколений? Разве вы не понимаете, как понимает мистер Ирвайн: что если б их можно было убедить в том, чтоб они преодолели чувство, которое гонит их отсюда, то для них было бы гораздо лучше остаться на старом месте, среди друзей и соседей, которые знают их?

– Это справедливо, – отвечал Адам холодно. – Но, сэр, чувства людей нельзя преодолеть так легко. Тяжело будет Мартину Пойзеру переселяться в чужое место, жить среди чужих лиц, когда он вырос на господской мызе, и также отец его перед ним. Но человеку, чувствующему то, что он, оставаться здесь еще тяжелее. И то и другое одинаково тяжело, и я не вижу, может ли это устроиться иначе. Этот вред, сэр, из тех, которых нельзя исправить.

Артур оставался несколько минут безмолвен. Вопреки другим чувствам, господствовавшим в нем в этот вечер, его гордость приходила в волнение от того, как обращался с ним Адам. Разве сам он не страдал? Разве он сам не был принужден отказаться от своих любимейших надежд? Ведь и теперь было так же, как и восемь месяцев назад. Адам заставлял Артура сильнее чувствовать неотменимость его собственного дурного поступка: он обнаруживал такого рода сопротивление, которое более всего раздражало пылкую, горячую натуру Артура. Но его гнев был подавлен тем же влиянием, которое подавило гнев Адама, когда они стояли друг против друга в первый раз: признаками страдания на лице давно знакомом. Минутная борьба прекратилась при мысли, что он многое мог перенести от Адама, которому он дал случай перенести столько, но в его голосе слышалась тень жалобного детского огорчения, когда он сказал:

– Но люди могут причинять худшие оскорбления неблагоразумными поступками… Уступая гневу и удовлетворяя его на минуту, вместо того чтоб подумать, какое действие будет он иметь в будущем. Если б я намеревался остаться здесь и действовать как помещик, – добавил он после некоторого времени, с возраставшим жаром, – если б я не заботился о том, что сделал, чего был причиною, то вас можно было бы несколько извинить, Адам, в том, что вы уходите отсюда и поощряете других покинуть это место. Тогда вас можно было бы еще несколько извинить в том, что вы стараетесь сделать зло еще хуже. Но когда я говорю вам, что уезжаю отсюда на целые годы, когда вы знаете, что это значит для меня, как это разрушает все планы счастья, которые я составлял прежде, то невозможно, чтоб такой умный человек, как вы, предполагал, будто Пойзеры имеют какую-нибудь основательную причину, по которой они отказываются остаться. Я знаю их мнение относительно бесчестья: мистер Ирвайн сообщил мне все; но он думает, что их можно разубедить в этой мысли, будто они обесчещены в глазах соседей и не могут оставаться в моем имении, если б вы помогли его усилиям, если б вы остались сами и продолжали по-прежнему управлять лесами. – Артур помолчал с минуту, потом умоляющим голосом присовокупил: – Вы знаете, что, делая это, вы делаете добро другим людям, уж не говоря о помещике. И почему вы знаете, не получите ли вы скоро другого владельца, для которого вам приятно будет работать? Если я умру, мой кузен Траджетт получит владение и примет мое имя. А он человек хороший.