Чтение онлайн

Он перестал сердиться. Приветливая улыбка разлилась по его лицу.

— Ура, «Спартак»! — крикнул он и послал мяч мальчишкам.

— Ура, «Левски»! — дружно ответили юные футболисты и на всякий случай побежали прочь.

Детские голоса снова зазвенели на улице.

Ковачев зашагал дальше, сразу погрузившись в свои мысли.

Логика Лютичева была как будто бы безупречна. Ковачев верил, что даже перед смертью человек не теряет своего настоящего морального облика: доблестный человек умирает, как герой, подлец — как негодяй. Действительно, каким чудовищем должен был быть Каменов, чтобы выбрать для своего страшного дела дом приятеля, постель ребенка. А следы? Не говорили ли они о том, что в дом проник третий человек, убийца? Все это наводило на мысль, что Каменов не покончил с собой. Все, за исключением одного: невозможно, чтобы человек не проснулся от боли, чтобы остался безучастным, когда его режут, невозможно, чтобы Лютичев не слышал шума борьбы, криков...

Ковачев знал: когда один факт стоит в «стороне» от всех остальных, когда этот факт «опровергает» все остальные, в нем должно крыться нечто особенное. Так же как человек, который выделяется из коллектива своей негармонирующей индивидуальностью, таит в себе какие-то странности — он или обогнал свое время и является как бы частицей будущего, или же отстал от своей эпохи и олицетворяет ложь и пороки прошлого. Факт, который идет вразрез с остальными доказательствами, непременно кроет в себе какую-нибудь загадку. Но какова была в данном случае эта загадка?

Эта мысль не покидала его всю дорогу в министерство. В поисках ответа он плутал в заколдованном кругу фактов. Постепенно в его сознании всплыла смутная, едва уловимая догадка: в заключении экспертизы было что-то особенное, на что он не обратил должного внимания.

Войдя в кабинет, он сразу раскрыл дело, лихорадочно перелистал его и быстро нашел акт судебно-медицинского освидетельствования трупа Каменова. Перелистал его. В конце, после густо написанных «излишних и ненужных» подробностей (как легко человек может пробежать их беглым взглядом!), было примечание. Так и было написано:

«Примечание. Производит впечатление, что острие бритвы дошло до кости — на надкостнице имеется хорошо очерченная линейная царапина. Характерен единичный глубокий порез радиальной артерии над кистью. Обычно самоубийцы перерезают только поверхностные вены в этой области, причем несколькими параллельными ранами, тогда как в данном случае картина совсем иная».

В первый момент Ковачев даже рассердился на врачей, которые «засунули» это важное заключение (когда он читал его в прошлый раз, оно не показалось ему столь важным!) в примечание.

«Вместо того, чтобы написать его заглавными буквами, с отбивкой, не так ли!» — иронизировал он над собой. Обычно самоубийцы... тогда как в данном случае... Ведь сами врачи показали правильный путь! Да, Каменов, действительно, не принадлежал к «обычным самоубийцам».

Ну, хорошо, это еще одно подтверждение того, что он был убит. Еще один факт, гармонирующий со всеми остальными. Но он не объясняет дисгармонии «единственного» доказательства противного. Нужно думать, думать...

Ковачев закрыл глаза. Пытался представить себе, что лежит в постели, в детской комнате. Спит. Внезапно острая, обжигающая боль в левой руке прерывает сон. Он инстинктивно отдергивает руку, приподнимается. В комнате темно. (Нужно проверить, когда взошла и когда зашла луна, освещают ли комнату уличные фонари, окна соседних домов...) Хлещет кровь. В полумраке очерчивается фигура незнакомого мужчины. Но почему же незнакомого? Что, если это хорошо знакомая фигура? Может, это был как раз тот человек, который держал Каменова в своих руках. Соучастник. Может быть, их было двое или трое. Может, Каменова ликвидировала шпионская банда, к которой он принадлежал. Но как они могли заставить его молчать, молча умереть? Он мог поднять крик, бороться... Но, может быть, не имел возможности? Убийца душил его? (Но на шее убитого нет никаких следов!) Прижал голову подушкой... Нет, Каменов не ребенок. Здоровый молодой мужчина будет бороться, не позволит прирезать себя, как ягненка...

Тогда начни с другого конца. Представь себе, что ты убийца и должен непременно убить Каменова. Улица безлюдна, дом погрузился в темноту. Ты приближаешься и окну. Прислушиваешься. Слышно равномерное дыхание. Из соседней комнаты долетает храп Лютичева. Ты ловко, бесшумно взбираешься на подоконник. Снова прислушиваешься и тихо спускаешься в комнату. Зажечь фонарь? Нет, лучше в темноте. Свет может разбудить жертву. Приближаешься, вынимаешь приготовленную бритву... Приготовленную?.. Значит, ты приготовился, обдумал, как убить его. Убить и симулировать самоубийство. Решение возникло не вдруг. Все заранее подготовлено. И, естественно, предусмотрены меры, чтобы Каменов не мог помешать замыслу. Чтобы он не крикнул, не разбудил Лютичева. Потому что тогда возникла бы необходимость убить и Лютичева, отпала бы возможность симулировать самоубийство. Значит, вены были перерезаны так, что Каменов не мог крикнуть, бороться, поднять шум...

Вот, он снова вернулся к исходной точке, заколдованный круг замкнулся. Потому что, как бы глубоко ни спал Каменов, когда ему... Стоп! Как же так?

Ковачев подскочил, озаренный внезапно пришедшей ему в голову мыслью. Он схватил телефонную трубку и набрал номер гаража.

— Подайте машину к главному входу. Я выхожу.

Через пять минут он уже был в Лозенце.

Лютичев продолжал копаться в садике. Услышав шум останавливающегося автомобиля, он поднял голову, увидел своего недавнего гостя и побежал встречать его.

— Что случилось?

Ковачев взял его под руку, отвел в глубь сада и спросил:

— Как вы провели ту ночь, когда умер Каменов?

По возбуждению, которое отражалось на лице Ковачева, по его быстрому, без предисловий, вопросу Лютичев понял, что ответ его очень важен. Он задумался и сказал:

— Заснул я сразу, как только лег. Я всегда так засыпаю — чуть коснусь головой подушки. Было половина одиннадцатого, одиннадцать. Встаю я рано — без четверти семь начинаем работу. А проснулся... да, проснулся на рассвете. Я не мог разглядеть время на часах. Страшно болела голова и тошнило. Сердце билось, как сумасшедшее. Еле успел добежать до уборной... меня вырвало. Тяжело, мучительно, как после пьянки.

— Та-а-к... — Лицо Ковачева посветлело, словно Лютичев сообщил ему нечто очень приятное.

— Это не произвело на вас впечатления?

— Как не произвело?.. Вечером мы со Слави выпили по рюмке водки, в них и по пятидесяти граммов не было. От водки, значит, этого не могло быть. А ужинали брынзой с хлебом, помидорами, арбузом.

— Но почему вы не сообщили об этом товарищу из уголовного розыска? В протоколе вашего допроса это не отражено.

— Я сказал ему, но он меня высмеял. «Это, — говорит, — не имеет отношения к делу, гражданин. Может, еще захотите, чтоб мы записали, ходили ли вы по большой нужде?..»

— Гм... Ну, а потом что было?

— Потом мне полегчало, я лег. Снова заснул. Когда встал, голова еще болела. Пошел, облил голову из крана холодной водой. Понял, что опаздываю. Смотрю — и Слави не встал. Пошел будить его и...

— Спасибо, товарищ Лютичев, и извините за беспокойство. Мы еще с вами увидимся. Я не забыл вашего приглашения отведать груш.

Лютичев хотел спросить его, что значит этот неожиданный допрос, но воздержался. Если Ковачев не сказал ему сам, значит, еще не настало время.