Чтение онлайн

«Но умиляться некогда, — сдержанно подумал Сергей Павлович, — пусть прохожие умиляются…»

Легкий ветерок, словно воробей в листве, зашуршал и утих.

За спиной безмятежно спал в постели пятилетний сын Витька, и было приятно чувствовать его близость.

«Умиляться нам некогда, — мысленно повторил капитан, — надо десятки смертных грехов, больших и малых, вытравлять у них. Высокомерие Пашкова, прижимистость Лыкова, тщеславие Братушкина. Надо не упустить ни одной мелочи:

Сурков слишком „штатский“ — при ходьбе причерпывает левой ногой, а на боевых стрельбах зажмуривает оба глаза в ожидании выстрела; Гербов — мешковат, с ним придется ежедневно заниматься на шведской лестнице; Снопков не понимает красоты природы: „Я когда читаю Тургенева, все, что о природе — пропускаю“, — говорит он.

Восхищаться некогда! Нужно, чтобы их нравственный рост не отставал от физического и умственного.

Дать человеку образование, натренировать его мышцы — это только половина дела и, конечно, менее трудная. А вот привить высокие моральные качества, воспитать коммуниста — это требует упорства, самоотверженности и вдохновенной страсти… Научиться закреплять самую маленькую победу в воспитании… развивать успех… В каждой работе есть своя проза — надо уметь смотреть на нее глазами поэта…»

Небо начало светлеть. Где-то вдали послышались возгласы, громкая перекличка голосов, нарастающий шум. Слов, не было слышно, но крепла нота, похожая на «ми», и, ширясь, казалось, разливалась по улицам вдруг ожившего города.

В разных концах его загремели выстрелы; по звуку Боканов определил — стреляли из винтовок, пистолетов и автоматов.

Дверь соседнего дома с треском раскрылась, и на крыльцо выскочил незнакомый Боканову высокий черноволосый человек со впалыми щеками и глубоко сидящими глазами. На нем было синее галифе, войлочные туфли на босую ногу и гимнастерка с одним пустым рукавом.

— Мир! Товарищи, мир! Сейчас по радио!.. — закричал сосед на всю улицу, снова вбежал в дом и тотчас возвратился, лихорадочно блестя черными глазами:

— Вставайте! Вставайте! Мир! Победа!

Сколько раз думал Боканов об этой минуте, знал, что она где-то рядом, что вот-вот засверкает желанное слово — и все же теперь оно возникло волнующе неожиданно — как ослепительное солнце, выплывшее из-за туч… Даже не верилось, что там, на дорогах войны, остановили свой бег танки, замерли пушки и на землю опустилась желанная тишина.

Боканов подбежал к соседу:

— Кто, кто сказал?

— Товарищ, мир, мир, — не переставая, твердил тот и вдруг, обняв капитана единственной рукой, поцеловал его и заплакал. «Братени-то моего нет… погиб братеня…»

А из улиц шли люди группами и в одиночку, пожимая друг другу руки, поздравляя, сразу роднясь, общим потоком устремлялись к центру города, словно чувствуя, что именно там стекаются ручьи радости, что этот час нужно встретить всем вместе.

Сергей Павлович вбежал в дом, растормошил, стал целовать жену:

— Ниночка, родная, победа!

Поднял с постели сына. Тот, сонный, пахнущий парным молоком, хлопал ресницами, ничего не понимая, собирался расплакаться, но увидел сияющие лица и заулыбался.

— Ниночка, ты не сердись, — я на минуту сбегаю в училище, — передал Боканов сына жене и, на ходу застегивая китель, скрылся за воротами.

Училище гудело, словно улей. Мимо Боканова пробегали торопливо фигуры, хлопали двери, коридоры наполнены были топотом ног, громко говорил репродуктор в необычный для него час.

Когда Сергей Павлович вошел в спальню своего отделения, ребята с радостными возгласами бросились к нему, будто только и ждали этого прихода:

— Товарищ гвардии капитан, поздравляем!

— Товарищ гвардии капитан, с победой!

Они льнули к нему, окружили теплой стеной тел, и каждый старался быть рядом, прикоснуться к нему. Боканов еле успевал пожать протянутую руку, обнять, положить свою руку на плечо, и ст этого чувство близости, слитности в одну дружную семью росло.

Возвратившись домой и позавтракав, Сергей Павлович с женой и Витькой пошли к училищу: с вечера Боканов должен был дежурить, а потому командир роты разрешил ему придти в роту позднее.

Город в ливне солнца — молодой и шумный — смеялся оркестрами, цветами.

Когда Боканов с семьей подходил к высоким воротам училища, они распахнулись и на улицу колонной вышли суворовцы — все шестьсот человек. Они шли ряд за рядом, сверкая белизной гимнастерок, сверкая улыбками и глазами, гордо покачивая алыми погонами и околышами фуражек. Казалось, летящее впереди крылатое знамя отбрасывает на колонну алую тень. Их всех хотелось обнять одним объятием, вобрать одним взглядом.

«Эх, Володя, Володя Чумак… не дожил ты, до этого дня», — вспомнил фронтового друга Сергей Павлович, и грусть вплелась пронзительной нотой в радость, и защемило сердце.

Последняя шеренга, вышла из ворот. Запевала начал песню:

Рядом с Бокановым, на тротуаре, стояла какая-то пожилая женщина в белой, по-деревенски низко на лоб надвинутой косынке.

Она провожала ребят ласкающим материнским взглядом.

— Да какие же они все хорошие! — вырвалось у женщины. — Труд у вас, товарищ командир, радостный, — доверчиво обратилась она к Боканову и посмотрела так, словно благодарила его.

— Да… да, радостный! — широко улыбаясь, кивнул головой офицер и с гордостью поглядел на идущий впереди взвод.

В первой шеренге, плечом к плечу, шагали Семен Гербов, Владимир Ковалев, Андрей Сурков и Василий Лыков.

Колонну училища замыкали, стараясь ступать в такт музыке и делая непомерно большие шаги, Илюша Кошелев и Максим Гурыба — будущие офицеры земли советской.