Анка
Шрифт:
У Панюхая от изумления глаза разбежались… Он осторожно брал в руки капроновую сеть, дул на нее, с восхищением восклицал:
— Мама двоеродная! Словно из паутины сделана… Будто из воздуха сплетена.
— Нить капрона очень тонкая и очень прочная, — сказал Орлов. — Заметьте себе, что эта нить в два с половиною раза крепче стальной нити.
— Стальной? — сморщил волосатое лицо Панюхай. — Мамочка ты моя двоеродная!
Палуба сейнера наполнилась рыбаками. Всем хотелось посмотреть и подержать в руках капроновую сеть. Кто-то потянул Сашку за руку. Он обернулся и увидел улыбающуюся Анку.
— Ты?.. Здравствуй, Анка! Как здоровье?
— Порядок, — ответила Анка.
— Молодец, красавица.
— Есть и покрасивее меня, — лукаво улыбнулась Анка. — Выйдем из этой толчеи.
Они сошли по трапу на пирс.
— Хочешь, Сашок, я порадую тебя?
— Радуй, моя красавица, радуй, — и Сашка торопливо стал набивать табаком трубку.
К ним подошли Дубов и Тюленев.
— Сашок, показывай нам своего красавца, — обратился к нему Дубов.
— Некогда, друзья. Там, на борту, мой помощник. Идите, — и он подтолкнул их к трапу. — Я занят, занят.
— Смотри, приятель, Орлов заметит, — сказал Тюленев.
— Ладно, ладно, — засмеялась Анка.
Дубов и Тюленев поднялись на сейнер.
— Ну? Радуй, Анка.
— Олеся здесь. Олеся Минько.
У Сашки изо рта выпала трубка.
— Шу… шутишь? Откуда ты ее знаешь?
— Ее уже все в хуторе знают. Она третий день гостюет у нас. Рассказывала, как вы познакомились…
— Погоди, Анка… Каким же ветром ее занесло сюда?
— Завтра в Доме культуры трибунал будет судить этого слизняка… Пашку. Вот и вызвали Олесю. Она будет выступать на процессе как свидетельница.
— А где Олеся? — завертел головой Сашка.
— Ну и хорош же ты, Сашок, любимую девушку не видишь. Да вон она… возле конторы МРС с Глафирой Спиридоновной, Таней и Соней Тюленевой стоит. Узрел?
— Узрел! — и Сашка побежал по пирсу. — Леся!.. Да родная же ты моя!.. Лесенька…
Он с разбегу обнял Олесю и при всем народе расцеловал.
— А больше никого не приметил? — с хитринкой посмотрелана него жена Жукова.
— Олеся весь белый свет заслонила перед ним, — улыбнулась Соня.
— Эх ты, Сашок… — укоризненно покачала головой Таня.
— Глафира Спиридоновна!.. — спохватился Сашка. — Сонюшка… Татьянка!.. Здравствуйте!..
— Наконец-то и нас разглядел! — засмеялась Глафира Спиридоновна.
Выездная коллегия военного трибунала рассматривала дело государственного преступника Павла Белгородцева в Доме культуры. Вместительный зрительный зал был переполнен. Бронзокосцы стояли у простенков, в проходах и на улице у открытых окон.
Павла привезли в хутор в крытой машине и ввели в зал Дома культуры под охраной двух конвоиров. Все думали, что судебный процесс затянется надолго, слишком много совершил Павел тяжких злодеяний, но разбирательство дела подсудимого и вынесение трибуналом приговора состоялось в тот же день, второго сентября…
Председатель суда зачитал обвинительное заключение при напряженной тишине всего зала.
Павел стоял с опущенной головой.
— Признаете вы себя виновным в преступлениях, перечисленных в обвинительном заключении? — обратился председатель суда к Павлу.
— Да, признаю… Безоговорочно, — ответил Павел, не подымая головы.
— Тем лучше, — сказал председатель и приступил к опросу свидетелей.
Первой вызвали Анку. Она сказала, что в Павле никогда не умирал кулацкий дух, что в нем не угасала звериная ненависть ко всему советскому, поэтому он с такой собачьей преданностью служил гитлеровцам.
Потом к судейскому столу подошла Таня. Она рассказала, как глумился над ней Павел, как отдал ее на позорное глумление полицаям, а потом отправил на невольничий рынок в Германию, где раздевали людей донага и продавали их в рабство.
Кто-то всхлипнул в зале и тут же послышалось глухое надрывное рыдание. Председатель позвонил. Таня обернулась. Глафира Спиридоновна выводила под руку Соню.
— Это Соня Тюленева, — сказала Таня. — Она была со мной вместе отправлена из Мариуполя в Германию… Там ослепили ее… — Она сжала кулаки и шагнула к барьеру, за которым сидел Павел. — Какое же право имеешь ты, душегуб, наслаждаться нашим солнечным светом?..
— Свидетельница Дубова, садитесь, — обратился к Тане председатель.
Олеся так волновалась, что не могла говорить. Наконец она справилась с волнением и рассказала суду все, что знала.
— Вот и все, — сказала в заключение Олеся, а сама продолжала стоять, и по лицу ее было заметно, что ее тревожит какая-то мысль.
— Свидетельница Минько, вы еще что-нибудь хотите сказать? — спросил председатель.
Олеся презрительно посмотрела в сторону Павла:
— Меня мучает одна мысль… Может быть и так, что мой брат Коля был тяжело ранен… Лежал беспомощным… А он, чтоб завладеть его документами и медалями… прикончил его. Может же и так быть?..
— Может! — потрясла кулаком Акимовна. — Он может!
— Я не убивал его! — огрызнулся Павел. — Клянусь богом, он был мертвым! Я не убивал его!..
Председатель резко зазвонил в колокольчик.
— Тише! Иначе мы будем вынуждены вести заседание при закрытых дверях.
В зале затихли. Были опрошены еще несколько свидетелей. Обвиняемый ничего не отрицал. Прокурор задал один-единственный вопрос:
— Вы поступили на службу к гитлеровцам по своей воле или вас принудили?
— Меня никто не принуждал… Я сам пошел к ним на службу. Гордыня обуяла меня. А теперь… каюсь. Фашисты вселили в мою душу дикого зверя… Будь они прокляты…
— Поздно приносишь покаяние, — не удержалась Дарья.
— Цыц… — строго посмотрела на нее Акимовна.
В своем выступлении прокурор требовал высшей меры наказания. Слишком тяжкими были преступления Павла и в тяжелые годы войны и в послевоенное время.
От защиты Павел отказался. Он понимал, что это бесполезно, что его никто не станет защищать. Ему оставалось только одно: самому просить суд о вынесении смягчающего приговора. И когда Павлу предоставили последнее слово, он сказал, все также стоя с опущенной головой: