Чтение онлайн

Непроизвольно давлю на карандаш сильнее.

Как же достало. Так хочется, чтобы ребенок просто спокойно жил. Без всего вот этого…

Я никогда не относил себя к рьяным атеистам, но, похоже, скоро начну, ведь кое-кто там наверху жестко халтурит, допуская то, что происходит в нашем ненормальном мире.

— Сам-то почему такой потасканный? — на пару секунд отрываюсь от нашего с Савкой занятия. — Опять бухаешь?

— Пьююющенко! — подмечает младший брат.

— Н-да, конечно, ага, — Рома корчит морду. — Я, блин, пашу в «Беркутстрое» с восьми до восьми. Как раб на галерах! — недовольно вздыхает. — Сергей за меня взялся капитально. Приставил к Бирюкову, так этот крючконосый с его подачи вообще берега попутал! Дрессирует меня как псину. Время по секундам засекает на обед и на туалет. Не, ну где это видано, Ян? Я, между прочим, сын основателя холдинга!

— Ой, слышь, сын основателя, не петушись. Сам виноват, не хер было на все забивать.

— Серый мне еще заявил, мол сессию летом сам закрывать будешь. Далась мне вообще эта заочка… — фыркает и прямо-таки кипит весь.

— Не тупи, вышка нужна, — перемещаю карандаш и Савкины пальцы ниже.

— На кой шланг, если у меня пожизненный фронт работ намечается? — искренне недоумевает Птицын.

— Не мне тебе пояснять простые вещи. Савелий, сам вот так волосы рисуй, — показываю ему как именно. — И карандаш возьми, пожалуйста, правильным хватом.

— Даше мяяяяч надо, — замечает юный художник.

— Это портрет, Савелий, куда ты предлагаешь мяч поместить?

— Ну суда, — заявляет с умным видом, обозначая место.

— Куда сюда?

— Надо мяч! — хмурится.

— Это они на матч «Динамо» — «Спарта» ходили, — поясняет Рома.

— Кто они?

— Дядь Игорь и Чудик.

— Савелий, больше усердия. Нормально рисуй, — наставляю строго.

— Да…

— Что это такое? Это не волосы, а змеи. Медуза Горгона она тебе, что ли?

— Гургона, — хихикает, повторяя за мной.

— Ровнее и мягче. Вооот так, — демонстрирую еще раз.

«Дядя Игорь и Чудик», — рикошетит тем временем в мозгу.

Козел старый. Зашибись, уже и туда таскается?

Закипаю внутри. Как-будто кислоты в кровь плеснули.

Прислоняюсь к спинке стула. Раздраженно сжимаю челюсти. Дышу. Носом.

Рома вопросительно вскидывает бровь.

— Ты че с батей не контачишь щас? — дергается, когда на улице кто-то резко начинает орать.

Молчу. Мы с папашей действительно крупно поскандалили. Опять же после вот такой нашей беседы с Беркутом. Эта ж сорока всегда кучу новостей на хвосте приносит. И обязательно вываливает то, о чем я знать не хочу.

— Демоны! — доносится с улицы. — Изыди!

— Блин, Ян, как ты здесь находишься? Я б не смог, — признается, ссутулившись.

Очкун.

Ему всегда тут не по себе. Вздрагивает как мышь от каждого звука. А я привык.

— Иногда выбирать не приходится.

— Да знаю, но стремно так, — морщится, закатывая рукава на рубашке.

Офисный планктон.

— Зато получаешь ценный опыт, Ром.

— Какой?

— По итогу осознаешь, что застрять тут на всю жизнь не хотел бы…

Молчит.

И как же бесит этот его взгляд! Сочувствующий и жалостливый. Сострадание из него так и прет.

— Много здесь буйных? — спрашивает после того, как раздается очередная порция пронзительного крика.

— Ну есть, — пожимаю плечом. — Их отдельно держат, в другом блоке.

— А те, с которыми общаешься ты? Они как, совсем больные?

Пожалуй, настала следующая фаза. Рому раздирает любопытство.

— Смотря какой смысл ты вкладываешь в понятие «совсем больные». Я так-то тоже не совсем здоров, — криво усмехаюсь.

— Ты не психопат и, как показывает практика, вполне способен сойти за нормального, — ржет, уворачиваясь от оплеухи.

— Ты дразнил меня шизоидом, забыл?

— Ни фига ты злопамятный. Это было в третьем классе! Тебя таскали к мозгоправу каждые выходные.

— И заканчивались эти сеансы всегда одинаково.

Никто из психологов и слова из меня не мог вытянуть. Помню, один из них даже пытался опробовать на мне гипноз. Я сделал вид, что сработало, а затем виртуозно послал мозгоправа в дальние дали, постаравшись использовать весь свой богатый словарный запас.

— Готов к комиссии? Этот твой Кашпировский что говорит? Какие прогнозы? — переключается в настоящее.

— Благоприятные, — беспалевно киваю на Савелия.

Наш маленький Пикассо притих. С головой ушел в творчество. Сидит себе, старательно прорисовывает Арсеньевой прическу.

— Молодец, — хвалю конечно.

Савка поворачивается и задирает нос. Он всегда так делает, когда страшно доволен собой.

— Капец похожа, — перегнувшись через стол, поражается сходству Беркут.

Мелкий потирает глаза.

Так быстро устал?

— Хочу на ручки… — карабкается на колени. Усаживается и обнимает меня руками-ногами.

Так и не отучили, хотя врачи рекомендовали с этим не частить.

— Клещ-присосочник, — комментирую я его действия. — Или пиявка?

Смеется, отклонив голову назад. Смотрит на меня долго-долго и как-то по-особенному пронзительно.

— Что уже задумал? — подозрительно прищуриваюсь. Знаю ведь его, как облупленного.

Кряхтя, приподнимается. Осторожно трогает отросшие волосы, а затем обхватывает ладошками мои скулы.

— Люблююю, — произносит шепотом на выдохе.

— Что еще за приступ нежности? — ошалело замираю, пока он лезет целоваться. Совсем решил меня добить.

— Ну, так…

«Ну, так». Отлично.