Чтение онлайн

— Маша! — снова крикнул Армен, присев на ступеньку крыльца.

— Иду, иду, — послышался из-за угла голос Маши, а вскоре появилась и ее внушительная фигура. Прислонив к стене веник, Маша отряхнула пыльный передник, ее круглое, краснощекое, добродушное лицо нахмурилось, и она вопросительно посмотрела на Армена.

— Хотел попросить у тебя горячей воды, — сказал Армен, тряхнув пустым ведром.

— Заходи, — Маша пыхтя поднялась по ступенькам, вошла в комнату и вытащила из-под стола грубую самодельную табуретку. — Присядь. Немного отдышусь и пойдем. — Опустившись на кровать, она уперлась руками в колени и наклонила голову, уподобившись статуе.

— Ты здесь одна живешь? — начал Армен разговор, обведя взглядом комнату.

— Одна, — неожиданно печально сказала Маша. — Совсем одна. Еще хорошо, что у меня хоть эта комната есть. И за то судьбе благодарна… — Тяжело вздохнув, она сцепила руки на коленях.

Армен вопросительно смотрел на нее, ожидая продолжения.

— Я ведь детдомовская, — объяснила Маша, — ни дома у меня, ни родных…

Армен сочувственно кивнул и потупился. Слегка затянувшееся молчание нарушило донесшееся откуда-то снаружи мерное жужжание пчелы.

— Ах да, — словно что-то вспомнив, вскочила с места Маша, достала из шкафа бумажный сверток и положила на стол. — Ешь, — грустно улыбаясь, сказала она, развернула сверток и пододвинула к Армену его содержимое — медовые коврижки. — Сегодня мой день рождения, если верить бумаге, что мне в детдоме выдали. Совсем забыла…

— Поздравляю, — сказал Армен. — По правде сказать, я тоже всегда забываю про свой день рождения, и получается так, будто у меня его и нету, — улыбнулся он.

Маша ничего не сказала. Она, кажется, вообще его не слышала, целиком погрузившись в свои мысли.

— А у меня… и в самом деле… нету его… — очнувшись, медленно сказала она и внезапно всхлипнула.

Медовые коврижки на столе так и остались нетронутыми.

Маша повела Армена через двор к узкому полутемному коридору, стены которого были из тонких, суковатых, необработанных бревен, незаметно, но неуклонно подгнивавших. Взгляд Армена остановился на выступе ближайшего бревна, по которому вкруговую суетливо бегал крупный паук. Армен чувствовал, что в нем тщетно старается пробудиться какое-то воспоминание. Когда они подошли ближе, паук уже исчез, и Армен невольно стал разглядывать место, по которому тот метался секунду назад.

— Помоги мне, — услышал он за спиной голос Маши.

Она балансировала на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие. Босая нога болталась в воздухе: по-видимому, Маша потеряла туфлю. Армен вытащил ее из глубокой и узкой щели в полу и протянул Маше. Надевая ее, она оперлась на плечо Армена, но это движение как бы не имело к ней отношения: лицо ее странно заострилось, глаза были полузакрыты. Армену показалось, что он впервые видит лицо Маши, и это лицо ему чуждо и незнакомо.

— Маша, — спросил он, — ты давно здесь живешь?

— Да, — ответила она с горечью. — Когда я вышла из детдома, не знала, куда мне деться… — голос ее словно попал в какую-то глубокую и узкую колею и теперь звучал глухо и с напускным безразличием. — Я не представляла, что мир вокруг нас такой огромный. Только выйдя из детдома, поняла, что такое сиротство. Забилась в угол автобуса и решила ни за что не выходить, пока меня не ссадят насильно. А когда приехали в Китак, мне вдруг взбрело в голову остаться в этом городе, и я в последнюю минуту кинулась к выходу. Не знаю почему, мне показалось, что родилась я именно здесь, хотя мне и говорили, что нашли меня в степи, под каким-то деревом. Мне захотелось жить тут, может быть, найдутся люди, которые помнят мою историю. Стала расспрашивать стариков Китака, но все они разводили руками, мол, ни о чем таком не слышали. Вечно путали меня с кем-то другим, кого родители потеряли, но потом нашли благодаря счастливой случайности…

— Ты не помнишь своих родителей? — спросил Армен и тут же сообразил, что задает бессмысленный вопрос.

Маша вскинула на него обиженный взгляд.

— Да ты, оказывается, меня совсем не слушаешь! — по-девичьи капризно надула она губы. — А я-то думала, что ты меня поймешь…

— Извини, — сконфузился Армен. — Мне… просто… хотелось спросить: ты ненавидишь своих родителей?

— Я?.. Ну как тебе сказать… — Маша пальцами пригладила волосы. — Нет, скорее нет. Как я могу их ненавидеть, ведь я их никогда в жизни не видела! Понимаешь, мне всегда казалось, что я родилась в воздухе, я как будто помню что-то такое: я была в воздухе, — Маша грустно улыбнулась. — Меня в детдоме так и называли — «Воздушная девочка». Но это не имеет отношения к тому, о чем я говорила. Просто однажды учительница сказала, что животные появились из воды, а я наивно спросила: «А из воздуха?» Была в детдоме девочка по имени Майя, мы ее называли Ма, так вот она и придумала мне эту кличку…

Маша умолкла, задумавшись.

— Эта Ма умерла?

— Откуда ты знаешь? — поразилась Маша.

— Догадался.

— Ты умный, по глазам видно, что умный, — похвалила Маша.

В полумраке коридора Армен польщенно улыбнулся.

— Ма была такая тихая, молчаливая, худенькая девочка, удивительно белокожая, — вспоминала Маша с печальной нежностью. — В детдоме у нее единственной были родители, но они на время уехали куда-то далеко. Ма такая красавица была — просто ангелочек, только болела часто, и, представляешь, родители сдали ее в детдом под тем предлогом, что девочке будет трудно в тех местах, куда они перебираются; дескать, вернемся и сразу же заберем дочку. Но они уехали и не вернулись.

Наш директор, мы его называли Папой, посылал им письмо за письмом, они ни разу не ответили, и Ма так и осталась с нами. Она стеснялась нас и робела, потому что была дочерью «важных особ», как выражался Папа, но всегда плакала тайком и все ждала, что не сегодня завтра отец и мать приедут за ней. Когда мы осуждали их, Ма горячо заступалась, этого мы никак не могли понять. Многие не любили Ма, особенно сторож детдома, одноногий негодяй. Он ее просто ненавидел, а за что — понятия не имею. Так ведь бывает, правда? — обратилась Маша к Армену. — Иногда ненавидишь человека безо всякой причины…

— Да, — сказал Армен, — такое и со мной случается, но хорошо, что длится не слишком долго…

— Однажды, когда мы играли во дворе, Ма случайно задела костыль сторожа, прислоненный к стене. Костыль свалился, а сторож рассвирепел и так ударил ее, что она упала, а потом он стал ругать ее последними словами. После того случая Ма еще больше ушла в себя, ни с кем не разговаривала, не играла; сядет где-нибудь под стеной, положит голову на колени и смотрит в одну точку. Часами так просиживала… Спустя несколько лет нашему Папе взбрело в голову силами самих воспитанников построить высокий каменный забор вокруг детдома, чтобы, как он говорил, «скверна извне не проникала к нам и не портила детей». Знаешь, он у нас был немного чудаковатый, со странностями, как говорится. Эта идея с каменным забором ему страшно нравилась, он без конца — к месту и не к месту — повторял: «Я превращу наш детдом в райский сад, а деревянная изгородь мне мешает, потому что дерево сегодня есть, а завтра его нет, в то время как камень тысячи лет простоит и камнем останется…» Папа приказал водить нас в степь — собирать там круглые маленькие булыжники для забора. Он из этих булыжников хотел построить свой красивый забор. И вот, собирая булыжники, Ма упала, расшибла коленку и вскоре умерла от заражения крови… — прикрыв глаза, взволнованная воспоминаниями, Маша умолкла, потом тряхнула головой и посмотрела на Армена поплывшим взглядом. — Но мне до сих пор кажется, что Ма не от болезни умерла, что ее этот одноногий убил — ударил и убил…