Чтение онлайн

Армен молчал.

— В день ее похорон дождь моросил, вообще грустный был день, — продолжала Маша. — Я попросила, чтобы меня включили в ту группу, которая должна была нести цветы перед гробом. Понимаешь, однажды мимо нашего детдома старушку проносили, и мне захотелось присоединиться к процессии. Помню, как только я смешалась с теми, кто шел за гробом, как будто тяжесть какая-то меня придавила. Тогда я вышла из толпы и пошла впереди гроба. Стало легче. Не знаю почему, мне понравилось идти впереди гроба: вроде оставляешь смерть за спиной и в то же время двигаешься к смерти… — Маша криво усмехнулась. — В день похорон Ма, когда мы дошли до кладбища, дождь все моросил и моросил. Я должна была вместе с другими девочками прочитать над гробом стихотворение и без конца повторяла в уме «свое» четверостишие. Это Папа велел, чтобы мы продекламировали стихи одного поэта, который жил по соседству с нашим детдомом в большом двухэтажном особняке. Правда, мы этого до поры до времени не знали, мы просто видели, что каждое лето в нем появляется небольшого роста короткорукий и коротконогий квадратный человек. У него был огромный сад, и ветки фруктовых деревьев поверх забора свисали над дорогой, прямо у нас под носом. Однажды наши детдомовцы не удержались и сорвали несколько яблок. Этот человек пожаловался. Выяснилось, что он писатель. Ну, наш Папа отправился к нему, извинился за нас и, чтобы задобрить, пригласил его как-то в детдом. Мероприятие называлось «Встреча с известным писателем», — Маша поморщилась. — Маленький такой человечек был, с бегающими глазками. Папа встал посреди сцены и начал петь ему дифирамбы. Чего он наговорил — и сам, наверное, не понял, но его слова так взволновали писателя, что он прослезился. А потом выступил сам. «Пока докладчик говорил, — сказал, — я написал небольшое стихотворение, которое посвящаю не детству вообще, а именно вам». Потом рывком вскочил с кресла, расставил ноги и стал читать:

Это дом для детей. Детдом.

Жизнь цветком расцветает в нем…

Когда он закончил читать, Папа подал знак, чтобы Ма поднялась на сцену и вручила гостю заранее приготовленный букет, но Ма отказалась; как ее ни уговаривали — не согласилась, швырнула цветы на пол, расплакалась и убежала… Как знать, наверное, у нее было предчувствие, что ее похоронят под чтение этих самых стихов… — Маша задумчиво потупилась. — Словом, на кладбище мы выстроились в ряд, прижимая цветы к груди, и в это время на дороге остановилась какая-то машина. Сначала из нее вышел высокий мужчина, а вслед за ним женщина в шляпе с большим букетом в руках. Папа пошел им навстречу, поздоровался, сдержанно улыбнулся и подвел их к вырытой могиле. Мужчина встал чуть поодаль от нас, а женщина отнесла цветы к гробу и, наверное, положила их рядом с Ма, а поцеловала ее или нет, не знаю, — я боялась смотреть на гроб, — а потом подошла и встала рядом с мужчиной, раскрыв зонт. Мужчина что-то тихо сказал, женщина кивнула. Я наклонила голову и краем глаза наблюдала за женщиной: на ней было очень нарядное платье. Ребята шушукались между собой. И скоро выяснилось, что это приемные родители Ма. Фактически то, о чем мы догадывались и о чем перешептывались, подтвердилось. Мы узнали, что у Ма нет родителей, а эти люди взяли ее из другого детдома, а потом передали в наш. И это в самом деле было так, потому что, будь они отцом и матерью, разве не заплакали бы над гробом дочери? А они не проронили ни слезинки… — Маша вытерла глаза краешком передника. — Наш Папа прямо из кожи лез, чтобы себя показать, ему хотелось выступить с особенно красивой речью, ведь все говорили, что эти мужчина и женщина — очень важные особы. Он встал в изголовье Ма, как на сцене, и начал: «Жесточайшая, неумолимая смерть вырвала из наших рядов…» Я вся сжалась, не знаю почему, мне стало ужасно стыдно. Папа выдавил из себя несколько слов, смахнул рукой капли дождя со лба, прочистил горло и снова: «Сегодня мы говорим последнее прости…» Я дрожала, уронила в грязь несколько цветков, думала: поднять или не поднять; не подняла, мне стало не по себе, я вдруг вспомнила, что хотя Ма была близка только со мной, она никогда ничего о себе не рассказывала, по сути, она мной пренебрегала, и я заплакала. «Свинья, — мысленно обругала я ее, — свинья», а потом услышала, что девочки уже начали читать стихотворение — каждая свое четверостишие. Читали быстро, приближался мой черед, я страшно напряглась, руки-ноги онемели, моя соседка толкнула меня локтем, я невольно подняла голову, открыла рот и хотела начать, когда взгляд мой упал на гроб. Как изменилась Ма, она превратилась в скелет, настоящий скелет!.. — Маша всхлипнула. — Я не верила, что это Ма: она лежала гордо, задрав нос кверху. А прямо над ней стоял Папа, и я заметила, что… — Маша запнулась и залилась краской, — что у него… брюки впереди расстегнулись… У меня в глазах потемнело, показалось, что меня ударила молния и разделила на две части. Когда я пришла в себя, гроб уже забрасывали землей. С того дня я стала вот так часто-часто вздрагивать… — Маша поджала губы и умолкла.

— Давай постоим здесь немного, — первой нарушила молчание Маша.

Это удивило Армена, потому что он начисто забыл о том, что они куда-то шли. Он остановился посреди коридора, чувствуя, что вместе с ним остановилось что-то очень тяжелое, что сопровождало его все это время. На мгновение он увидел спину Маши, и ему показалось, что это не она, а некая непонятно-нелепая масса катится в полумраке, но вот эта масса повернулась, и Маша снова стала Машей. Прислонясь спиной к стене, она хотела сплести руки на груди, но передумала и долго не могла решить, куда их деть.

— Какой он страшный, этот мир — невыносимый, отвратительный, — снова горячо заговорила Маша. — Ты никогда не сможешь себе представить, до какой степени я ненавижу это солнце, эту степь… Еще в детском доме каждый вечер, когда это противное солнце, громадное, красное, повисало над горизонтом и на степь — медленно так — опускались сумерки, у меня появлялось сильное желание умереть: я хотела куда-нибудь удрать, вскочить с места и удрать. Ты никогда не сможешь себе представить, как ужасно быть сиротой. Вдруг наступала такая минута, когда все замолкали, понимаешь? Воцарялось молчание, и это было самым ужасным. Скажу откровенно: я не любила этих детей. Единственное, чего мне хотелось, — поскорей вырваться оттуда, распрощаться с детдомом, с этими лицами, с этими детьми. Не думай, что я грезила о каких-то возвышенных вещах. Вовсе нет. По ночам, ложась спать, я мечтала об одном. О ребенке! Я хотела ребенка, ребенка! Я даже имя ему придумала, не скажу какое, потому что это очень глупое имя… — Маша переступила с ноги на ногу. — Но знаешь, что было удивительно? Иметь ребенка для меня никак не было связано с мужчиной, вообще с чем бы то ни было. Мне просто казалось, что дети всегда есть, были и будут — сразу, без усилий и постороннего вмешательства. Я не могла примириться с мыслью, что они рождаются естественным путем. Я считала, что в этом вопросе природа допустила большую ошибку, я и до сих пор придерживаюсь такого мнения…

Глаза Маши затуманились, потом в них вспыхнул ревниво-властный огонек, и Армен почувствовал, что Маша его подавляет. Такого он не ожидал: Маша, которая, казалось, и говорить-то толком вряд ли умеет, вот так неожиданно раскрылась.

— Мужчины мне были противны. У меня просто сердце останавливалось, когда кто-то из наших детдомовских ребят обнимал меня — вроде по-дружески, по-братски. Что-то отталкивающее, бестолковое, излишнее есть в мужчинах, — Маша провела ладонью по лбу. — Гм, показалось, прилипло что-то, но ничего нет… — Она коротко засмеялась. — Но знаешь, я всегда чувствовала, что моя мать такая же, как и я. Не знаю почему, я была уверена, что пошла в мать. Поэтому терпеть не могла мужчин…

Маша смотрела перед собой с отсутствующим видом, потом метнула на Армена внимательный, испытующий взгляд, и он почувствовал еще большую подавленность.

— Ой, что я говорю, какие глупости болтаю! — вдруг спохватилась Маша. — Извини, пожалуйста. Зря, зря мы сюда пришли. Не представляешь, как на меня действует этот противный полумрак! Ты был со мной, поэтому мне и показалось, что можно пройти по этому коридору, а то я очень боюсь темноты. Понимаешь, когда я еще была в детдоме, я думала, что во всем виноват только он и когда я избавлюсь от него, все будет по-другому: стану жить одна, сама себе хозяйка и бояться мне нечего. Но я и теперь боюсь. Когда становится темно, я зажигаю в своей комнате свет, плотно закрываю дверь, сажусь вот так и жду. Слабость на меня такая находит, что ничем не могу заняться, достаточно какого-нибудь звука или движения — и я от страха ежусь и замираю. А днем я совсем другой человек — становлюсь грубой, спокойной, и все мне нипочем…

Маша вздрогнула. Вытянув шею, Армен склонился в ее сторону. И хотя она молчала, ему казалось, что он все еще слышит ее голос.

— У тебя рубашка под мышкой разошлась по шву, — с какой-то особенной теплотой сказала Маша. — Принесешь, я зашью.

Армен нащупал пальцами дыру, но ничего не сказал.

— Пошли! — мотнув головой, он повернулся и пошел.

— А вода? — спросила Маша. — Воды не хочешь взять?

— Ну так пойдем за водой, — слегка раздосадованно сказал Армен.

— Но ты идешь в обратную сторону.

Армен растерянно огляделся: в самом деле, он шел в противоположную сторону. Это было похоже на тайное бегство, и он вдруг почувствовал такую тоску по чистому воздуху, по солнцу, по жаре!..

— Ты правильно делаешь, что не пользуешься этим коридором, — Армен непроизвольно ударил по одной из неровностей стены, и плесень гниющей доски испачкала ему руку. — Ни свет, ни мрак, а только скользкая сырость.

Он вытер руку о край той же доски.

Маша внезапно обернулась и посмотрела назад.

— Никакого стука не слышишь? — вполголоса, почти шепотом, спросила она. — Будто где-то часы идут…

Армен прислушался, но никаких звуков не уловил: в коридоре было все так же тихо и темно.

— Как быстро пролетели годы… — Маша вздохнула, и голос ее странно изменился. — Например, что означает время? И какое глупое слово — «время»!.. Но вполне возможно, что никакого времени нет… вообще ничего нет… Знаешь, я много думала над этим. Ведь когда бываешь одна, поневоле начинаешь размышлять. Вот смотри, я все это время хотела рассказать тебе о своей жизни, но так и не смогла, а если бы время существовало, я бы давно закончила свою историю…

Бесчисленное множество раз меняя форму, клубы пара витали над ведром горячей воды, подобно белому дыму, причудливо извивались, поднимались вверх и, растворяясь в воздухе, исчезали. Было в этой картине что-то интимно-торжественное, и снимавшего рубашку Армена опять охватила та же таинственная дрожь, которую он ощущал в родном селе, когда входил в маленькую церковь на макушке горы и погруженный в безмятежную тишину алтарь казался ему далеким-далеким, недоступным и недостижимым, хотя их и разделяли каких-нибудь три шага… Армен сложил одежду в сторонке и снова почувствовал себя малышом, над которым молча и терпеливо застыла мать с тазом горячей воды в руках. Он улыбнулся, когда сквозь прозрачную завесу пара на миг сверкнул взгляд фиолетовой девушки и он почувствовал на лице беззвучное прикосновение ее воздушных губ…