Чтение онлайн

Октавия молчала, уставившись на край ковра. Мне захотелось ее утешить: я обнял ее и попытался прижать к груди, но она выскользнула из моих объятий и разрыдалась. Я раскаивался в том, что причинил ей боль, и хотел было встать, чтобы уйти и одним махом закончить все, что между нами было. Но, когда я резко поднялся, она разгадала мой порыв и ухватила меня за край рубахи. Я не проронил ни слова, Октавия тоже молчала. Все также молча она потянула меня вниз и усадила рядом с собой. Я не отрываясь смотрел на дверь.

Воцарившееся между нами долгое молчание она нарушила первой, произнеся дрожащим голосом:

— Я ничего не поняла из того, что ты сказал. Сицилийский хозяин — он мне как отец, скорее даже как дедушка. Он стал заботиться обо мне после смерти моих родителей, он честный и отзывчивый человек. И еще: половину всего, что он зарабатывает торговлей, каждый год раздает александрийским беднякам.

— Прости меня, Октавия. Но ты очень красива… Я хочу сказать…

— Довольно, не извиняйся. Я прощаю тебя, потому что ты не знаешь человека, про которого подумал гнусность.

Жизнь несправедлива. Она несет нас вперед, отвлекая от чего-то важного, удивляя и изменяя нас, а потом, когда мы становимся другими, застает врасплох. Разве я, теперешний, похож на себя, каким был почти двадцать лет назад в Александрии? Почему же жизнь наказывает меня сейчас за грехи и ошибки, совершенные в то время? И почему Господь в день Страшного суда воздает нам за наши прошлые дела, как будто мы не пытались исправить свои ошибки?

Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, как я заблуждался насчет Октавии и ее хозяина-сицилийца, хотя, когда я все осознал, было уже поздно: кому суждено было умереть, тот умер, а живой был все равно что мертвый.

В ту ночь Октавия произнесла всего несколько слов. Ее молчание угнетало меня до тех пор, пока я не уснул. Последнее, что я запомнил, был ее грустный взгляд, который она бросила на меня, опуская полог над кроватью.

Я проснулся от шума ее шагов и увидел, что на полу возле кровати расстелена скатерть с приготовленными на завтрак блюдами. Я попытался извиниться за вырвавшиеся прошлой ночью слова, но Октавия подбежала и остановила меня, прижав пальцы к моим губам, на ее глаза навернулись слезы. Она стала расспрашивать о моей родине и о том, как я там жил. Я что-то рассказывал, не вдаваясь в излишние подробности…

— Пойдем, я тебе кое-что покажу, — сказала Октавия, внимательно выслушав меня.

Она привела меня в спальню хозяина. Однажды я уже видел убранство этой комнаты через приоткрытую дверь, но в этот раз Октавия ввела меня внутрь. Она распахнула ставни и показала широкую террасу, откуда открывался прекрасный вид на море. Все вокруг заливал свет. Я не стал выходить наружу, чтобы меня не заметил сторож или кто-нибудь из прохожих, но представил, как сажусь в большое деревянное кресло изумительной работы и наблюдаю за морем, сливающимся с облаками.

— А это мой сицилийский господин, — указала Октавия на деревянный саркофаг, стоящий в правом углу спальни. Его крышка была отделана росписью с портретным изображением немолодого мужчины с густой бородой в одежде греческого покроя, которую обычно носят состоятельные люди. Подобным образом украшают свои саркофаги богачи Египта и Александрии.

Портрет этого человека был сделан с особенной тщательностью и поражал выразительностью — умное лицо философа с печальными глазами притягивали внимание. Я понял, почему Октавия привела меня сюда. Как бы подтверждая мои мысли, она сказала:

— Он аскет по жизни, хранит свой саркофаг в спальне и постоянно размышляет о смерти. Большую часть времени он проводит на этой террасе, глядя на море или читая.

— А почему он выглядит таким грустным?

— Потому что одинок. А еще он поэт. Хочешь посмотреть его стихи?

Я кивнул, и Октавия повела меня в библиотеку. Из ящика книжной конторки она вытащила несколько листков, исписанных стихами на греческом языке тем же почерком, что я приметил на полях книг. Не дожидаясь моей просьбы, Октавия направилась к выходу, легко прижавшись ко мне напоследок и прошептав: «Я люблю тебя!» Я ничего не ответил. После долгого поцелуя, от которого у меня затекла шея, она сунула мне в руки листки со стихами и удалилась, бросив по дороге, что приготовит нам что-нибудь вкусное на обед. Потом она еще несколько раз заглядывала в библиотеку, чтобы с улыбкой посмотреть на меня, зарывшегося в книгах.

Стихи сицилийца были похожи на его портрет — умиротворенные и печальные. Большинство из них были посвящены впечатлениям от созерцания моря и жизни и написаны в стиле древних поэтов и ученых-философов. Некоторые строфы стихов поразили меня настолько, что, когда Октавия в очередной раз пришла проведать меня, я попросил бумагу, чтобы переписать их. Она протянула мне длинный свиток папируса и два кусочка пергамента из очень качественно выделанной козьей кожи. Раньше я никогда не переписывал греческие стихи — в них было много языческого. Обычно я записываю слова столбиками, снизу вверх. Если кто-то будет читать строчки горизонтально или как-нибудь по-иному, не так, как привык я, то сможет разобрать лишь отдельные слова, лишенные всякого смысла. А в отдельных словах нет никакого греха и ошибки, так как грехи и ошибки замечаешь, только когда слова складываются во фразы.

Этим способом я переписал некоторые комментарии сицилийца, записанные на полях греческого перевода Торы, известного как «Септуагинта» {43} , а также некоторые его замечания к Евангелию. Его комментарии, как правило, начинались со слов: «Как может человек верить, что…», далее он отмечал номер стиха и заключал в конце, что принять разумом это невозможно! Этот человек, как мне показалось, не понимал, что религия не имеет ничего общего с разумом и что вера не была бы верой, если б не отрицала разум и логику, — в противном случае она превратилась бы в любомудрие и философию. Мне было жаль этого заблудшего человека, как сейчас жаль самого себя из-за моих тяжких заблуждений.

Ближе к полудню в библиотеке аппетитно запахло стряпней. Я прикрыл дверь, осторожно растворил окно и вновь стал копаться в книгах и переписывать комментарии. Мой папирусный свиток был еще не закончен, когда с обычной своей стремительностью в библиотеку влетела Октавия и позвала меня есть. Я попросил ее повременить, но она ничего не желала слышать. На Октавии была какая-то полупрозрачная накидка темно-синего цвета, открывающая руки и грудь. Неубранные густые каштановые волосы обрамляли ее улыбающееся лицо… Воистину, Октавия была прекрасна!