Чтение онлайн

– Эвфемите!

Темные глаза животного остекленели, словно заполнились молочным туманом. Выдохнув, Полемократ сделал привычное круговое движение ножом, почти не чувствуя сопротивления нежной шеи. Тельце ягненка судорожно забилось, из перерезанной трахеи с клекотом вырвался воздух. Густые теплые струйки побежали по кистям жреца, быстрые капли мягко забарабанили по холодному камню жертвенника. Погруженный в экстатический транс, эфор не сразу услышал несмелое, но настойчивое шкрябанье за дверью.

– Кто? – глухо промолвил он, злясь, что его смеют отрывать от обряда. Тремя широкими раздраженными шагами Полемократ подошел к двери, резко распахнул ее.

– Господин верховный жрец, к тебе посетители, – иерофор Талай, напуганный взглядом эфора, произнес это почти шепотом. – Говорят, что от Эврипонтидов, с важным разговором.

– Посланцы Эврипонтида? – недоверчиво переспросил жрец, гнев в его глазах внезапно сменился лихорадочным восторгом, и он закричал, напугав прислужника еще больше:

– Это знамение! Спасибо, что услышала мои молитвы, великая дева Паллада!

Окровавленная рука старика вцепилась в плечо служки, оскверняя белоснежную ткань грязно-багровым.

– Зови их немедленно! Зови!

Талай, не в силах сказать ни слова, дернул острым подбородком и суетливо бросился прочь.

– …За кощунственное преступление против уважаемых гостей нашего славного города, за грубое нарушение дисциплины военной школы, чреватое потерей уважения к уставу… – нудный голос педонома Пакида терзал слух почище самого грубого крика.

Сырой ветер надувал одетый на голое тело простой хитон, холодным змеиным языком ползал по телу. У Крития свело скулы от холода, но он держался, глядя на то, как спокойно, с демонстративным безразличием, слушает приговор декадарх Орест Эврипонтид. С другой стороны, пытаясь подражать командиру, силился сделать мужественное выражение лица здоровяк Биант. Только Еврипил, он же Мыш, не мог скрыть обуревавших его чувств: в моргающих глазенках товарища Критий прочитал отчаянный страх. Да и было отчего: их приговорили к экзекуции бичами, хищными сыромятными чудовищами с вшитым в наконечники грузом, куда более страшными, чем обычная плеть. В умелых руках даже единственный удар подобным хлыстом способен вырвать из тела добрый кус кожи вместе с мясом, а полдюжины ударов могут оставить калекой на всю жизнь. В агеле бичевание было самым жестоким наказанием, назначавшимся лишь в исключительных случаях, да и то подвергались ему только старшие ученики. По крайней мере, до сих пор. Именно бич был орудием наказания провинившихся рабов, которых, привязав к столбу, забивали до смерти. Критий не слышал, чтобы даже самый выносливый невольник выдержал более сорока ударов…

При взгляде на экзекуторов желудок мальчишки превратился в кусок льда и провалился куда-то в низ живота. Высокие, мускулистые парни, а, может, и взрослые мужи – точно сказать трудно, их лица закрыты кожаными масками с прорезями для глаз и рта. Великий Арес! Обычно «волчат» наказывали либо «ястребы», либо даже «волчата» из другой эномотии, а эти… Как минимум «львы»… Страшно подумать, какова сила удара у этих быков, вон у них какие ручищи, толстые, как ляжки у балбеса Бианта. Из-за него, придурка, попались! Хотя… Даже если бы поймали одного Мыша, все равно всей декаде отвечать… Так что они в любом случае погорели. Неожиданно страх из живота переместился в ноги, подломил колени. Критий пошатнулся, усилием воли унял нервную дрожь. Медленно оглянулся по сторонам. Никто ничего не заметил, все глядели на желтолицего, узколобого педонома, гнусаво читавшего приговор с большой дощечки для письма.

– …Итак, Еврипил, сын Автодика, Критий, сын Эпименида, и Биант, сын Оерона, за совершенное преступление приговариваются к пятнадцати ударам бичом.

Пятнадцать ударов! Кровь хлынула к щекам Крития, в голове зашумело, колени снова ослабли. За все время, проведенное в агеле, «волчонок» не слышал о столь суровом приговоре. Максимально, десять бичей, на его памяти присудили «льву» Олиату, за то, что он преднамеренно покалечил товарища в учебном поединке. А им – пятнадцать! За что? Они даже ничего не украли у этих поганых ахейцев! Если только… Догадка пронзала мальчишку, как стрела из «скорпиона».

– Товарищи провинившихся по декаде: Декелион, сын Эетида, Ергилий, сын Хрома, Филист, сын Фринона, Креонт, сын Тирона, Гегесий, сын Страттида, и Феак, сын Проклида, приговариваются к десяти ударам бичом каждый.

Друзья ничем не выдали недовольства или злости: за провинность одного отвечает декада – это был непреложный закон, впитанный спартанцами с малолетства вместе с суровым воздухом родного города.

– Наконец, декадарх Орест, сын Павсания, как организатор сего дерзкого преступного деяния, приговаривается к тридцати ударам.

Над выстроенным П-образно лохом пролетел стон. Критий не мог поверить своим ушам. Тридцать бичей? Старый хрен что, с ума спятил? Это же верная смерть! Даже ирен Клеобул, злобный сын полемарха Маханида, не сумел сдержать гримасы изумления. Педоном заметил, поднял на парнишку выпуклые рыбьи глаза.

– Какие-то вопросы, ирен?

Клеобул замялся.

– Господин Пакид, ты сказал – тридцать?

– У тебя плохо со слухом, ирен? Я сказал – тридцать. Тебе показалось – триста?

– Нет. Прошу прощения, господин педоном.

– Прощать – свойство богов, а я всего лишь начальник военной школы, – ядовито проскрипел Пакид. – Поэтому, ирен Клеобул, придется тебе сутки обходиться без пищи.

– Слушаюсь.

Смерив «ястреба»-ирена подозрительным взглядом – не слишком ли дерзко отвечает? – педоном повернулся к строю.

– Еще у кого-то есть вопросы?

– Да, господин педоном! – услышал Критий собственный голос, ноги вынесли его на шаг из шеренги.

Педоном потерял дар речи от изумления. Воспользовавшись его заминкой, Критий выпалил, чувствуя, как волна жара заливает лицо:

– Позволь сказать… Это не декадарх Орест затеял нашу… вылазку, клянусь Аресом! Это… это был я, господин педоном. Пусть главное наказание падет на меня, это будет справедливо.

– Молчать!!! – глаза Пакида уставились на застывшего с открытым ртом Крития, словно на какое-то диковинное насекомое. – Невероятно! Так это ты – главный преступник?

Рыбьи глаза высасывали душу, причиняя настоящую боль.

– Мы ничего такого не хотели, господин педоном… – протянул Критий. Ему тут же захотелось откусить себе язык за такое малодушие.