Шрифт:
***
Брюнетка? Нет. Скорее темная шатенка с черными глазами. Она единственная, чьи фотографии еще можно найти. Остальные лица, если не считать маленького Пьера, стерлись во времени. Впрочем, это было время, когда фотографировали куда меньше, чем сегодня.
И все же некоторые детали сохранились довольно четко. Надо бы составить их список. Но будет очень трудно следовать хронологии. Время, размывшее лица, стирает и ориентиры. Осталось только несколько кусочков пазла, разрозненных навсегда.
Однажды ноябрьским или декабрьским вечером я пришел за мальчиком по имени Пьер в многоэтажный дом на северо-западе Парижа, чтобы отвести его домой. Название улицы я забыл. Помню массивную дверь подъезда и лифт с застекленными створками, такой медленный и бесшумный, что вы все время спрашивали себя, не остановится ли он между этажами. В большой комнате, должно быть, гостиной, толпился десяток детей. На низком столике остатки угощения, здесь праздновали день рождения. Элегантная женщина, открывшая мне дверь, провела меня в дальний угол, где Пьер играл в карты с белокурым малышом, которого женщина называла «Ронни».
«Твоему другу пора уходить, Ронни… Ты должен попрощаться с ним, Ронни…»
И мы вдвоем оказались на лестничной площадке.
На улице было темно. Я взял его за руку. Да, все дети в квартире были его одноклассниками из школы Дитерлен, в том же квартале, откуда я иногда забирал его в конце дня. Ронни, белокурый малыш, с которым он играл в карты, был его лучшим другом, это его день рождения праздновали в тот вечер. Приближались рождественские каникулы, и он надеялся, что по этому случаю его вместе с Ронни возьмут в кино.
Вот так мгновение прошлого запечатлелось в памяти подобно искре света с далекой звезды, которую считают давно погасшей. Пьер. День рождения. Ронни. Конечно, он пойдет в кино в рождественские каникулы. Я даже предложил сам отвести его, если его матери будет некогда. Шагая рядом в тот вечер, мы почти все время молчали, но путь был гораздо короче, чем тот, что мы проделывали иногда в конце дня из школы Дитерлен.
Мы вошли за ограду квартала кирпичных домов на площади Порт-де-Шамперре. Поднялись по бетонной лестнице на третий этаж. Овин открыл нам дверь, как будто ждал нас. Квартира была совсем не похожа на ту, из которой мы пришли. Четыре комнаты вдоль коридора. Слева от прихожей кухня и душ. Окна выходили во двор.
«Балерина не придет сегодня вечером, - сказал мне Овин. – Она репетирует «Поезд Роз»…»
Балерина была мать Пьера. Так мы ее звали. А «Поезд Роз» - балет, в котором она часто танцевала.
Пьер сидел в кожаном кресле и читал книжку с картинками.
«Я пойду куплю что-нибудь к ужину», - сказал Овин.
Если мне покажут сегодня две антропометрические фотографии его лица – анфас и в профиль, - будет ли у меня шанс его узнать?
Он был среднего роста. Черные вьющиеся волосы. Светлые глаза. Насколько я понял, они с балериной знали друг друга с детства.
Мы были в первой комнате после кухни, той, что служила гостиной и где собирались время от времени друзья балерины, рассаживаясь на большом диване и в кожаном кресле, в котором в тот вечер сидел Пьер. Следующая комната, выходившая в коридор, была спальней балерины, а ее сын Пьер занимал самую дальнюю.
Но я не помню точно, какого цвета были стены. По-моему, довольно темного оттенка, и сегодня мне кажется, что эту квартиру я никогда не видел при свете дня. Приглушенный свет, как будто лампочкам в лампах и люстре гостиной не хватало тока. Овин надел свое неизменное пальто из ломаной саржи. Хлопнула за ним дверь. Стены были, должно быть, довольно тонкими, потому что слышались шаги и голоса с лестницы.
Пьер все еще читал свою книжку с картинками, раскрытую на коленях. Я прошел по коридору и вошел в спальню балерины. В котором часу она вернется? Наверно, поздно ночью. Если Овин должен уйти после ужина, то мне придется сидеть с Пьером и, возможно, отвести его завтра утром в школу Дитерлен. Не было нужды зажигать лампу в этой комнате. Ее достаточно хорошо освещали окна дома напротив. Я так часто смотрел на эти окна, что уже узнавал движущиеся за стеклом силуэты.
Вернувшись в гостиную, я увидел, что книжка Пьера упала на пол. Он уснул, уткнувшись лбом в подлокотник кресла.
***
Вот уже несколько дней возвращаются ко мне картины из очень далекого периода моей жизни. До сих пор они были покрыты слоем льда. И все же у меня порой возникало смутное предчувствие, что это ненадолго. Неизбежно рано или поздно лед растает, и эти картины всплывут, как всплывают на поверхность Сены утопленники. Но почему это случилось сегодня, в городе, который до такой степени изменился, что не вызывал у меня больше никаких воспоминаний? Чужой город. Он похож на большой парк аттракционов или на зону «дьюти-фри» в аэропорту. Много людей на улицах, я никогда не видел столько раньше. Прохожие шли группами по десятку человек, таща за собой чемоданы на колесиках, а большинство с рюкзаками за спиной. Откуда взялись эти сотни тысяч туристов, и не одни ли они сегодня населяли улицы Парижа? Я ждал у светофора, чтобы пересечь бульвар Распай, а на тротуаре напротив стоял мужчина. Я сразу узнал Верзини. И мне вдруг стало не по себе от встречи с человеком, которого я считал давно умершим.
Возможно, это был дурной сон. Или я обознался. Однако я узнавал массу волос, все таких же густых, только уже не черных, а белых, как снег, и тяжелые черты лица.
Я ждал, он пересек бульвар. Когда он поравнялся со мной на краю тротуара, я повернулся к нему.
«Вы ведь Серж Верзини?»
Он взглянул на меня, это был тот же взгляд, что когда-то, одновременно пронизывающий и жесткий.
«Нет. Вы ошиблись».
Все тот же басовитый голос, показавшийся мне немного хриплым.
Он стоял неподвижно, глядя на меня.
«Правда? Мы знакомы?»
Я не знал, что ему ответить. Надо было назвать ему имена и упомянуть точный год. Но все спуталось у меня в голове. Мне хотелось повернуться и уйти, но я все же сказал ему:
«Да, мы с вами встречались в ночи времен».
Он нахмурился, и взгляд его стал еще жестче.
«Что это значит – в ночи времен?»
Почему-то он сразу занял оборонительную позицию.
«Извините меня… я думал, что вы Серж Верзини».