Чтение онлайн

– Неважно. – Я предпочла не говорить, что служу у Ванессы, болтливых лакеев в его кругах никто не любит, пусть даже в стане врага. – Но если узнаю что-нибудь, что тебя заинтересует, обязательно скажу тебе.

– Ты даже знаешь, что меня интересует?!

– Ты зовешь маму, причем во весь голос. Я и услышала.

Он молчал. Наверное, размышлял, какими путями до меня дошло то, чего он не разглашал.

– Мне надо идти.

Не следует продлевать встречу. Пусть себе освоится с моей бескорыстной доброжелательностью, пусть обдумает услышанное и проверит мои сведения.

– Я тебя еще увижу?

– Да. Но если мы когда-нибудь увидимся случайно, делай вид, что мы не знакомы. Ничему не удивляйся.

– Пожалуйста, приходи. Даже без всякого повода, – сказал он на прощание, чем немало меня удивил. Я не ожидала такого успеха.

Да уж, стартовала я неплохо, только вот очень скоро полетели на меня все шишки, и очутилась я в пещере ужасов. Вступая в игру, я все просчитала, кроме того, что карты раздали без меня, и очень давно. И еще я не взяла в расчет своего сентиментального сердца. Оказалось, оно у меня есть, и очень неразумное.

Он сидел у подножия колонны в вестибюле Сорбонны. За его спиной постоянно хлопали три пары двойных стеклянных дверей, а напротив выстроились бюсты: гениальные мозги нескольких столетий.

Парень лопал багетку. [7] С куском ветчины, сыра или каким-нибудь из бесчисленных паштетов, этот чудовищных размеров сэндвич сросся с пейзажем парижских улиц, как жареные каштаны или картофельные чипсы. Их продавали на каждом углу с лотков, тележек и столиков в Латинском квартале, в зданиях университета можно было купить в автомате, как и мерзкий кофе – единственный плохой кофе в Париже! – или водянистое какао.

Парень рвал зубами свежую багетку и читал книгу, пристроенную на коленях. Толпа студентов, словно река, обтекала цоколь, куда парень пришвартовался. Иногда кто-нибудь останавливался и смотрел на кусок ватмана, приклеенный к колонне. Еще один из бесчисленных плакатов, которыми сплошь залеплен университет, – доморощенная доска объявлений, отражение интересов и потребностей студенческого микромира.

На белом листе черные каракули провозглашали по-польски:

Интеллигентный студент ищет друга для разговоров на польском языке. Жду ответа под объявлением.

Чтобы не было сомнений, черная стрелка, похожая на пикирующий бомбардировщик, указывала вниз, на автора.

– Это ты у нас интеллигентный? – тронул я его за плечо.

Парень проглотил последний кусище булки, закрыл толстый том. «Малый словарь польского языка» – расшифровал я облезлое золото букв на потрепанной обложке.

– Я! – подал он голос. – Корабль лавировал-лавировал – и не вылавировал. Шла Саша по шоссе и сосала сушки. На дворе трава, на траве дрова.

– Классно. А что ты еще умеешь?

– Почти замечательно – язык пассивно. Много читаю. Беда – произношение и беседа.

– Да тут вагон и маленькая тележка лекторов по славянским языкам. Чего тебе еще надо?

– Они учат литературному языку.

– А тебе надо болтать по фене, на уличном жаргоне и базарном диалекте?

– И это сгодится, но я хочу говорить, как посконный… исконный поляк, чтобы никто меня не отличил от истинного. Я хочу знать дух страны, а это может только человек, который живет в Польше. Ты всегда живешь в Польше?

– Если бы я там жил постоянно, меня бы тут не было.

– Оно понятно, но ты, как научишься, будешь обратным. Я это хотел сказать.

– Буду обратным, – охотно пообещал я. – Только отдай швартовы, потому, что мне надо купить провиант, а не то размножится дракон, который завелся у меня в пузе.

– Вавельский дракон?

Видать, кое-что об истории моей страны он все-таки знал.

Парень вытащил из торбы еще два драконовских размеров бутерброда и один протянул мне.

– Я тут все время голодный, – пожаловался он, накидываясь на очередной кусок. – Пошли отсюда, поговорим. – Он перешел на французский, говорил совершенно без акцента.

– Ты француз?

– Американец. Меня зовут Этер-Карадок Станнингтон. Бесполезно искать мое имя в Библии и цивилизованных святцах. В течение трех поколений в моей семье всего пять мужских имен. Мы страшно древний род, отец говорит, что наша фамилия записана в Red Book. Ты про нее, наверное, даже не слышал.

– Красная книга, – перевел я буквально. С английским я кое-как справлялся, основы в меня вколотили отцы методисты в Варшаве.

– Официальный реестр лиц, занимающих придворные должности и получающих от короля пенсии. Уже четыре поколения, то есть с тех пор, как мой первый предок прибыл в Америку якобы на судне «Мейфлауэр», – это такая же истина, как и наша фамилия в Red Book, – мужчины в моей семье носят исключительно пять имен: Пендрагон, Артур, Эней, Этер или Карадок.

– Эней – предок Брута Троянца, первого легендарного короля бриттов, – блеснул я эрудицией.

Мне было двадцать три года, я считал себя непревзойденным интеллектуалом и был чванлив, как молодой лось.

– Именно. В нашей семье всем дают только древнебританские имена, а поскольку их кот наплакал, то в могилах лежит уже несколько Энеев, Артуров и даже один Этер-Карадок. А в доме полно фальшивых семейных реликвий. Фальшивых фотографий и документов, не наших миниатюр и не наших туалетных приборов из слоновой кости. Чужих фаянсовых сервизов и дагерротипов, шпаг и серебра, треуголок, которые антиквары с Мэдисон-авеню собирали по всему миру, чтобы никто не сомневался в принадлежности нашего рода к старой английской аристократии.

Так что я тебя сразу честно обо всем предупреждаю, потому что, если ты возьмешься учить меня польскому, тебе не миновать страшного сноба – моего отца. И чтоб ты знал, как мне тошно от фальшивых генеалогий и дурацких имен.

– Не бери в голову, нас не спрашивали, когда выбирали нам имена. Мое не лучше.

– Бей? – оживился он. – Это же татарский титул. Ты татарин?

– Сокращенное от Бартоломея. Образчик моды на исконные, квасные имена. О татарах в моей семье никому не известно, но не исключено, что какую-нибудь мою бабку догнал татарин. Моя страна лежит на скрещении всех дорог Европы, несколько раз в столетие по ней маршируют с востока на запад и обратно смертоносные войска, а при случае разрушают наши дома, насилуют женщин, убивают стариков и детей. А вот мужчины наши умирают исключительно на поле боя. По крайней мере, так нас учат на уроках истории.