Чтение онлайн

Решился: надел шубу и пошел.

Дверь была заперта, ключа не было.

Он иначе посмотрел на Сверстницу и отрезвел. Стал искать ключ, бросал на пол вещи, ящики секретера, догадался. Подошел к Сверстнице и достал ключ, спрятанный у нее между грудей.

Открыл дверь и вышел, уронив по дороге ведро и приспособление для вешалки.

Едва застегнув шубу, он был на улице, с головной болью, шел и говорил с Мари:

– Знаешь, родная: летаешь - летай. На черта притворяться человеком. Еще и женщиной. Летай, родная. Дай пожить. Не хочется идиотом, честно. Правда. Законы - одни, законы другие. Все разное, правда. Не хочу.

Мари встала с подстилки, прошла сквозь запертую дверь и ушла в город, искать Барина.

А он стоял некоторое время, прижав лоб к камню, потом увидел краем глаза два существа, почти нереальных в утреннем полумраке: явно любящие друг друга, явно тайно встретившиеся, но - он не мог понять, что в них невероятного. Потом понял: они были _бесполые_. Как он это определил, он не сказал бы. Но они были _бесполые_, и он оживился и пошел следом. Голова перестала болеть, ему стало интересно, ему стало конкретно отвратительно. Он расхохотался, напугав _бесполых_.

– Вот как надо!
– крикнул он и умирал от хохота.
– Вот как! Куда?!

_Бесполые_ пытались исчезнуть, он побежал за ними, топая, лая, свистя, хохоча. Они разбежались в разные стороны, он погнался за одним из них и не поймал, а поскользнулся и с размаху врезался головой в стеклянную витрину, и едва успел закрыть голову руками от летящих в него осколков.

И сидел потом молча, отдыхая от ночи, успокаиваясь почти до блаженства. И не замечал собравшихся вокруг прохожих.

Днем, аккуратный, холодный, жестокий, почти такой, каким был до появления Мари, - ехал, шел, поднимался по лестницам, раздевался в прихожей. Трезвый, решившийся (хотя голова болела нестерпимо), проговаривал про себя спокойно и просто:

– Вы знаете, видимо, я устал. Я был рад. Я назвал вас именем моей матери. _Моей_ матери. Вы хотите свободы? Местожительство, содержание, цацки, халва... Нет, халвы не будет. Вот халвы - не дам. Я уезжаю, потому что это смешно. Вы, безусловно, прекрасны, но я не готов растворяться. Я забросил дела, дом не доведен до ума, потому что, оказывается, у меня нет вкуса. Бог с ним. Мне не интересно. Я занимаюсь тем, что я занимаюсь Вами. Благодарен. Обязан. Спасибо. Тошнит. Еще раз благодарен. Адье, мой ангел. Мерси. Са ва.

Он отпер запертую на засов дверь, где оставил Мари.

Ее не было.

Он открыл задвижки на окнах, выглянул зачем-то.

– Мари, - позвал спокойно.

Ему не ответили.

Он снял перчатки.

Выдохнул изо рта воздух.

Подумал.

– А!
– и засмеялся.
– Наверное у собак.

Он вышел во двор - ее не было.

Но ему показалось, что она здесь. Он прошел по снегу, по которому она каталась совсем недавно, подошел к собачьей конуре и сказал:

– У-тю-тю!

Щенки пискнули, сука зарычала. Он не заметил, не слышал.

Мари не было.

Но когда-то она была здесь, и поэтому она была здесь и сейчас.

Дохнул ветер - и Барин повел плечами и обернулся: нет. Никого. Нежность и ласка, тоска по нежности и ласке охватили его, и он растерялся. Потому что не спал, потому что не знал, что делать с этим ощущением.

Звука в воздухе не было, но было дыхание, от которого звучали замороженные в снегу деревья, и, казалось, их цвет менялся от движения ветра.

– Надо поспать, - сказал он себе.
– Надо было действительно удавить ее и все.

– Барин, Халима поймали, - сказали ему.
– Начинать?

– Что?
– спросил он.

Он прошел на конюшню, и Халима пороли при нем.

Он стоял до последнего, едва заметно дергая щекой на каждый удар, как будто бил сам.

И удовлетворился виденным.

Он прошел по недостроенному дому, не видя ничего толком.

Вошел в кабинет и решился работать. Осмотрел предметы на столе, переставил их... и не заметил ничего, что сделал.

– Ну что же. Через некоторый перерыв, наконец, появилось свободное время. Сколько времени! Господи же!.. Нет, я помню, почему и куда, мне стыдно, и мы сейчас займемся делом.

Рядом, сбоку, стояло маленькое венецианское зеркало, и он увидел в нем себя.

В нем, отраженном, была такая мука, такая страсть!

Он не узнал себя в зеркале. Ему стало, наконец, страшно.

– А где у нас дагерротип Сергей Андреевича?
– он подвигал ящики стола, вспомнил, что никаких дагерротипов нет и быть не может.
– А, да. Я сам и сжег. Жалко. Можно было бы посмотреться и сравниться.

Он отвернулся от зеркала, взглянул опять, чтобы удостовериться, что ему совсем не страшно смотреться на себя в зеркале. И замер: за его отражением в зеркале отражалась открытая дверь кабинета.

Он оглянулся: нет, дверь заперта.

Было бы оскорбительно сознаться в том, что ему не по себе.

Он отвел глаза от зеркала и убрал его как будто случайно.

– Начнем, - сказал он.

Перед ним лежала его будущая книга.

– Ничего себе!
– сказал он громко, как будто для посторонних.
– Это сколько же времени прошло? Год? Сто?

Он посмотрел на часы, но не мог бы сказать, сдвинулось ли время в какую-то сторону. Часы, может быть, стояли.

Он сломал стрелку, когда-то уже сломанную и теперь склеенную. Придвинул рукопись ближе и прочел вслух:

– "Итак, время. Оно придумано человеком и только им. Для того, чтобы имитировать несколько миллионов жизней. День - жизнь. Час - жизнь. В детстве это естественно и неосознанно. Время - это придуманная условность. Так же как дьявол. Дьявола нет. Он придуман для устрашения и оправдания. Время не измеряемо. Время не имеет никакого отношения к Божественному".