Бессонница
Шрифт:
– Маруся, поспи, - ей говорят.
– Уже сколько не спишь?
Маруся на кладбище не пошла. И не плачет.
Мальчик с большой головой ей сказал:
– Дядя Ваня велел, чтобы ты его рубахи отдала.
Маруся все отдала. И не порвала.
Потом Маруся убирала после людей, к ней девочка одна пришла горбатенькая, помочь: полы помыть, посуду.
Сколько девочке было: то ли десять лет, то ли сорок, никто не знал, она одна жила.
Они весело прибирали.
Девочка говорит:
– А почему ты не плачешь?
– Мама сказала: легко забудь.
Девочка горбатенькая ее хотела посмешить, говорит:
– А мне мама говорила: я маленькая была, меня черт подменил! Мама меня в люльке качала, а там не я, а полено! Мама восемь лет не знала.
Потом к ним еще одна девочка пришла, с братом, говорит:
– Дядя Сережа сказал: у него, когда мама умирала, тоже стала молодая. Он говорит: это хорошо.
Маруся говорит:
– Совсем не обязательно, если кого-то хоронят, значит, он умер.
Девочка с братом говорит:
– А как тебя мама пугала?
– И не пугала, - Маруся говорит.
– Наоборот, мама сказала: детей нельзя пугать.
– Ты сейчас стала так на маму похожа!
– говорит девочка.
А потом они вместе девочку горбатенькую нарядили как невесту.
А Маруся их вдруг как оставила, как побежит к мальчику, у которого голова большая, заплакала даже, говорит:
– Скажи дяде Ване, пусть он со мной живет, как с женой. А хочешь - ты приходи!
Мальчик говорит:
– Зачем?
Маруся на него посмотрела и говорит:
– А у тебя живот больной.
Мальчик говорит:
– А ты откуда знаешь?
– Я захочу - вообще тебя вылечу!
– Маруся говорит и смеется.
– Ну захоти!
– Дурак, - Маруся сказала. И ушла совсем.
Потом на кладбище зашла. К могилке маминой не пошла.
Постояла.
Говорит:
– Мама.
Ночью у Маруси никто из деревни не был.
Наташа в ту ночь колдовала. Молодая, конечно, просто так стала превращаться.
Лисой ей понравилось.
Обратится в лису, пробежит по деревне. А потом остановится, человеком обернется - и опять лисой. Лает, мужиков за ноги хватает. Только Ваню не трогает. А он - довольный.
Мужики говорят:
– Наташка, уйди, сучка! Нельзя просто так оборачиваться! Сдохнешь!
А она не уходит.
Так жалко ее было.
Все тогда погуляли.
Почти что две четверти вина выпили.
Бабушка Надя даже матюкливую песню спела:
Когда серьги протыкают,
Завсегда уши болят.
Когда целочку ломают,
Завсегда края болят!
И прямо всю песню спела, до конца!
А ей тогда уже сто лет было!
Девочка горбатенькая говорит:
– Пойдемте к Марусе, она одна боится!
Куда там.
Кто-то видел: Маруся на горке сидела, смотрела на всех. Вроде ничего была, смеется, рот платьем закрывает. Особенно когда бабушка Надя пела.
А кто-то вообще думал: это Оля сидит. Хотел напугать всех.
А нет. Посмотрели: а это Маруся сидит.
И в другую сторону смотрит.
И все.
Девочка горбатенькая утром дозвалась, все пришли, а Маруся уже мертвая. Руки закинуты. И тоже раздетая, как Оля была.
Все смотрели.
Ваня говорит:
– Я знал: ее Оля все равно ведьмой сделает. Ее нельзя по-людски хоронить.
Девочка горбатенькая говорит:
– Неправда! Она мне сама говорила!
А Наташа говорит:
– Она мне сама сказала, что ведьмой будет.
– И даже не плакала, когда мать хоронила.
– Вторая смерть до сорока дней, значит, третью жди.
– Какая Оля ведьма! Ведьма, когда умирает, страшная!
– Ну прямо, конечно! У нее всегда корова прямо к дому приходила! И ручей ни разу не замерз!
– Ни разу.
– Нет, по-людски нельзя хоронить.
И похоронили Марусю как ведьму: она же не причащалась.
Гроб заколотили, потом яму вырыли под порогом, гроб в нее пронесли.
На развилку пяти дорог понесли, далеко.
Гроб закопали и кол осиновый в него вбили: если еще живая, чтобы умерла.
А Маруся из-под земли ка-ак застонет!!
Ваня обрадовался:
– Я говорил: ведьма!
А мальчик с большой головой говорит:
– А она меня вчера к себе звала! А я не пошел!
Все пошли обратно. Девочка горбатенькая одна осталась.
Разговаривала долго. Кол даже хотела вытащить.
Разве вытащишь?
Говорит:
– Маруся, я все время буду приходить.
Тоже ушла.
Обратно шли, на камушке один мужик пьяный сидел, из другой деревни.
Ему мужики говорят:
– Тебе сказали не приходить?!
Он говорит:
– Чего?!
И как стал драться!
Сначала его откидывали, а потом - он же все равно лезет - как стали бить!
Чуть не забили.
Потом бросили, пошли домой. Один кровью плюется.
А тут снег пошел, осенний. Самый злой снег: на голову падает, больно. В смысле, град, конечно.
И уже ругаться стали, что так далеко захоронили. Вот сейчас бы опять подрались.
А Ваня как закричит: