Бочка
Шрифт:
Отправили за зону вторую простыню, нам в обмен дали картошку. А как ее завезти в зону? Леонов, подумав, сказал:
– В ведре - под бочкой. Еще случая не бывало, чтобы в то ведро заглянули, да туда и не склониться.
Сырая картошка - сильное средство против цинги. Она творит чудеса. Человек пухнет, кровоточат десна, но ему раза три-четыре поесть немного сырой картошки - и спала опухоль. Человек оживает!
– Добудь, добудь картошку!
– просил меня бригадир портных.
– Погрызем. Чесноку бы маленько...
Отправляли за зону новое белье, простыни из больничного хозяйства, наволочки... Портные за головки чеснока отдали новый пиджак, взялись сшить куртку и брюки по заказу Леонова.
– Не кончится добром, - предупреждал меня Вольдемар.
– Найдется стукач. Первым тебя посадят в карцер, Леонова законвоируют. Могут и меня прихватить...
– Остановиться не могу, - признавался я Вольдемару.
– Повара и пекаря чеснок просят, лук зеленый. Сапожники не дают покоя...
– Пиджак и брюки отправить легко, - сказал мне Леонов, - а вот не знаю, как быть с обувью... Пока тапочки в карман засунул. Проехали, а о сапогах - не берусь.
В глубоком ведре с пятнами подтеков, привязанном к дрогам, Леонов трижды провез картошку и в нем же осмелился переправить новые башмаки.
Портные в мастерской сшили узкий, короткий мешок из брезента, и Леонов провозил в нем бутылки молока, сметану, простоквашу, свежую мелкую морковь, огурчики. Мешок, заполненный провизией, он опускал в ведро или в дальний конец пустой бочки - это было не опасно, дежурный на вахте бегло заглядывал в бочку, ведром не интересовался. Брезент был плотен, и дурной запах через его ткань не проникал в бутылки. Портные получали яства, которые много лет им только снились.
– Согласен посидеть в карцере, - говорил мне исхудалый бригадир портных, - после того, как недельку сметанки поем, молочко попью, огурчики попробую. Сошьем, что закажут, лишь бы переправить...
Сапожники готовили туфли, тапочки, хотя Леонов не всегда соглашался перевозить их товар, говоря мне:
– Бедой кончим. Алчность одолела. Грешники мы, спаси царь небесный. Вам-то что с большим сроком, а меня законвоируют, в карцере насижусь...
– Не будь трусом, в крайнем случае дадут суток пять, но не законвоируют. Хлопотное дело...
– Да так-то оно так. Питаюсь лучше, чем на воле. Часом живем. А все-таки...
Мы с бочкой появлялись и в женской зоне - подъезжали к уборной.
– Красотка, задержись, - крикнул я.
– Черпай, черпай, вонюха... И убирайся! Ищи дуру.
А другая задержалась около нас. Приглядная, одетая чисто. Ждала, что скажем.
– Подойди ближе, - сказал я.
– Не кусаемся. Не волки.
– Отчего вас называют золотарями?
– Золотые мы. Богачи.
Она молчала. Мы торопились заполнить бочку. Вдруг сказала:
– Забегай в гости. Чё лыбишься?
"Боязно к бабьему сердцу прилипнуть", - подумал я.
Синеглазая, пухленькая подошла ко мне ближе.
– Зойка. Забегай.
Только мне и Вольдемару разрешали бывать с бочкой у женщин. Вольдемар не знакомился с молодицами, а я загляделся на синеглазую Зою. Она была старшей дневальной и, понятно, на день оставалась в пустом бараке.
Однажды я принес Зое сливочное масло. Она рассмеялась:
– Люблю богатых женихов...
Скидывала с меня одежду, а я боялся задерживаться в ее бараке.
– Чудак!
– Она смеялась.
– Полежим здесь, как на воле... Я послала свою помощницу охранять нас. Появится дежурняк в зоне - она прибежит. Успеешь смыться. Редко случается с мужиком полежать. То начальника боишься, то уголочка нет. За чеснок и за масло благодарим. Нинку не помнишь? К повару бегала. Светленькая. Белоруска. Ватрушки он ей пек. Дважды в карцере отсидела. А недавно ее на сельхоз отвезли. Мечтает мальчонку родить. Досрочно освободят. Добилась. И мне бы давно рожать...
Вольдемар, покачивая головой, предостерег меня:
– Баба - главное зло.
– Молчал бы, если затвердело сердце. Без бабы народ бы вымер.
– Но только не здесь путаться... Жена - закон!
– Не хочется быть пугливым зайцем. Авось гром и не грянет.
– Жаль тебя, бабника. С дешевкой связался. Сгоришь! Загонят на общие, а оттуда прямая дорожка в деревянный бушлат...
– А я вас поняла, - сказала Зоя.
– Отправим новенькое женское белье, запустим лапу в каптерку. Как это мы раньше не догадывались?
Леонов поотказывался, но все-таки сумел выгодно обменять юбки и чулки на продукты. Однако был недоволен:
– С бабьем лучше не связываться. Молчать не умеют.
Днем вдруг неожиданный обыск у нас в хибарке. Двое вольняшек старались. Беду навлек, я думаю, один наш работяга: не угостили его, лодырем называл Вольдемар. Не ворвались бы с обыском, если бы не донос.
В моей тумбочке - масло, сахар, чеснок; под кроватью - картошка. Дежурный по режиму, казалось, схватит меня за горло, он хрипло орал, дубасил кулаком по столу:
– Воруешь с кухни, со склада! Фашист! Вражина! Бабахнуть бы по морде...
– Гражданин начальник...
– Я стоял по-солдатски навытяжку.
– Моей вины нету. Картошка на складе летом у нас полугнилая, с ростками, дряблая, а моя одна к одной! А масло? И сравнивать не приходится. Да и сколько его там? Пол-литровая банка. У меня есть друзья. Попросили хранить. Обворуют их в бараке.
Дежурный вызвал старшего повара, тот сказал:
– Не наша картошка и не лежала с нашей. И масло не то...
– Но у него нет передач! Откуда он мог взять ее? И масло?