Богиня песков
Шрифт:
– Они изучают людей – бормотал он вслух. – Все звери изучают людей. Крысы тоже.
– Совершенно верно – неожиданно откликнулся друг. – Я вас понимаю. Когда я жил при дворе, мне было так тяжело, что я чувствовал себя…
– Крысой? – ахнул поэт.
– Нет, что вы. Человековедом. Я от скуки и тоски начал изучать людей, как будто сам я – не человек, а другое существо. И додумался до того, чего люди обычно не понимают…
Пока они поднимались в гору, поэт слушал его и понимал, за что дорогого друга изгнали в эту глушь. Знаток людей, говорил старик, в какой-то степени пытается мысленно представить себе общество, которое может стать совершенным. Он видит его, как целую ткань, нервущийся лоскут.
– …Очевидно, это усложняет работу ученого, потому что он непрерывно пытается увидеть картину в целом, исследуя для этого ее мелкие части – увлеченно объяснял дорогой друг. – Эти части общественного устройства, такого, как брак или вера в богов, помогают… связывают между собой людей внутри любой культуры. У них есть конечные связи, а я считал, что конечная из них – милосердие.
Поэт вспомнил танец рыбаков.
– Так вот… – друг прокашлялся, продолжая вещать в духе лучших имперских ораторов. – Если мы поглотили в свое время три разных культуры, то и они поглотили нас! После великой войны ни одна часть империи не развивалась быстрее прочих. Слияние шло ровно и мирно. Ни у кого не было преимущества. И милосердия к побежденным – не было.
Он поднялся со стула – вскочить не давала больная нога – и, хромая, зашагал по комнате, как, должно быть, когда-то ходили и он, и его учитель по тюремной камере: взад-вперед. Взад-вперед.
– Нам нужна новая кровь! Новая кровь, которая похоронит наши прежние дела и омолодит империю! Но откуда ей взяться? От моих соплеменников, погрязших в мелочах и забывших о величии основателей рода? От грязных кочевников?.. От дикарей в дождевых лесах, с которыми мы воюем уже вторую сотню лет и никак не можем стереть их с лица земли? Кто поможет нашему совершенному государству, нашему тройственному союзу? А? – он запыхался и опустился на прежнее место, чтобы перевести дух. – Только эти дети, только дети, которых сейчас могут воспитать эти дикари!
«К чему ругать все земные народы? Даже если бы люди жили за морем, за океаном»… – подумал поэт, слушая эту вдохновенную речь, и понял, что говорит вслух.
– Да! За океаном… – погрустнел дорогой друг. – Нет никого. Только птицы там, за океаном. Море кончается быстро, затем – порубежные острова, и начинается бескрайнее пространство. Когда я был молод, я тоже мечтал, как вы: «За океан! За океан!» – а кое-кто видел великолепные сны, в которых люди летали, как птицы… И показывал живые картины, утомляясь и впадая в экстаз… Но теперь это невозможно. Какой корабль доплывет за океан?..
– Разве что кто-нибудь вырастит новое поколение корабельных магов – попытался пошутить поэт. Не шутилось.
Этот разговор не оставил бы никаких последствий, если бы несколько дней спустя вечером, за ужином, дорогой друг не спросил его:
– А ты всегда помнишь, кто ты?
Поэт не сразу понял, о чем речь, а когда понял, кивнул. Все равно деваться было некуда: либо дорогой друг будет бесконечно задавать свои вопросы, либо эти вопросы будут приходить сами по себе. Второе гораздо хуже. А дорогой друг, видимо, преследует какую-то цель. Он волнуется так, как будто сам хочет такой же участи.
Бедный, бедный дорогой друг.
– А если ты забудешь, как тебя зовут? – продолжал интересоваться тот, сложив руки на коленях. Волнение все чаще прорывалось в нем, и последние две недели – особенно часто. Может быть, виной всему письма? Может быть, тому виной была плясунья, волшебная женщина с глубоким взглядом черных глаз? Но она ушла дальше по дороге, со своими тремя оставшимися детьми и их бабкой-наставницей, долго разговаривала с ним на прощанье – и уж, верно, именно она подарила ему тот кожаный амулет с голубым перышком…
Или не она?
Четвертый покачал головой.
– Я всегда помню, кем я был и кем я стал. Но теперь меня уже никак не зовут. Учитель умер. Меня некому звать по имени.
– А откуда берется новое тело?
– Не знаю. Один раз я смог проверить, оказавшись ближе к тому месту, где меня убили. Я представился своим же родственником. Тело через некоторое время после смерти растворяется в воздухе, как лента фокусника. Никаких следов.
– Ты появляешься снова одетым или… эээ…
– Не «ээээ» – фыркнул поэт. – Я почему-то всегда одет так, как одеваются там, куда меня забросило. Кажется, владыка грома действительно может все. Но он же владеет громом и светом, а не моей сутью! Поэтому я его и не славлю. А еще пару раз оживит – и начну проклинать, мучительно и страстно, потому что любить его теперь – дело невозможное.
– Не думаю, что он пошлет тебе окончательную смерть – покачал головой дорогой друг. – Ты будешь жить долго и все помнить. В твоем случае это проклятие.
Четвертый только засмеялся.
Ночью он не мог уснуть. Причина тому была очень проста. Он опять вспоминал.
Рано или поздно память брала свое, если выдавалось несколько дней отдыха. Обычно приходилось бегать, драться, сопротивляться, что-то объяснять, еще не придя в себя. Но в этот раз было что-то уж слишком спокойно, и память взбунтовалась.
Чаще всего память терзала его, как ребенок – книгу, то мусоля одно и то же, то пролистывая страницы вперед и назад. Из некоторых страниц были вырваны куски, некоторые – прожжены до полной невозможности определить, что на них было. Но рано или поздно страницы восстанавливались – и так до следующего раза.
Тишина окружала его темной стеной. Хотелось встать, зажечь лампу, подрезав фитиль, чтобы светила ярче. Хотелось кричать и бить в стену кулаком, но он знал, что это не поможет – нужно успокоиться, лежать и дышать как можно глубже. Рано или поздно смятая ткань расправится, эпизоды расположатся в нужном порядке, и в бедной его голове не будет звучать навязчивый мотив, не будут стоять перед глазами картины, от которых невозможно избавиться, выхваченные неизвестно откуда.
Ему было жаль свою память, как будто она была не памятью, а живым человеком, копией его самого, и страдала каким-то жутким заболеванием, выламывающим суставы. Он пил настои сонной травы и белой нитянки. Его мучили тени событий, которым нужно было отдавать свою плоть. За то время, пока приходилось лежать и вспоминать, он явственно осунулся.
В этот раз обычное лекарство помогло. Пролистав несколько лет, память неожиданно восстановила две-три связки простых нитей его жизни, благодаря которым многое стало понятно. Он уже приготовился заснуть, успокоившись, но последняя записка, которую ему оставила предыдущая тень, гласила: «иногда люди убивают невиновных».