Борис Андреев
Шрифт:
– Ты знаешь, что-то я устал очень. Наверное, это конец.
Даже сами эти слова казались нелепыми. Мысль о роковой, последней усталости, носящей какое-то сакральное содержание, никак не вязалась с этой могучей плеядой людей, к которой принадлежал и отец... Да, это преходящее, суетное - минутное расслабление. А отлежится, отоспится, как всегда, - и снова в бой... Но едва ли не утром следующего дня мать срочно вызвала меня с работы:
– Немедленно приезжай. Папу забирают в больницу...
У подъезда уже стояла пара медицинских спецмашин, а по квартире, уставленной кардиографами и какими-то хитрыми приборами, расхаживал в белых халатах целый консилиум врачей, укрепленный медсестрами и санитарами: тогдашнее руководство Союза кинематографистов помогло организовать "саму Кремлевку" - рядовому народному артисту просто так всех этих спецпривилегий не полагалось.
– Он все время спит, а просыпается ненадолго - начинает заговариваться, - растерянно бормотала мама.
Б. Ф. сидел на кровати уже одетый, сонно щурясь, ждал отправки.
– Ну вот, пошли синяки и шишки. Пироги и пышки кончились.
– Видишь, - воскликнула мама, - опять какую-то ерунду про пироги говорит!
Увы, это была совсем не ерунда. Чувство скептического юмора и в эти совсем не веселые минуты проявилось: Борис Федорович очень уместно цитировал героя из давно полюбившегося романа Джозефа Хеллерта. Кто знал, что все пироги и пышки и в самом деле кончились, ведь медики определили, по существу, простое переутомление, от которого быстро избавит высококвалифицированный и роскошный уход, наподобие санаторного. О чем больше можно было желать в кунцевских кущах...
С собою отец взял рабочую тетрадь для записи афоризмов (он их называл - "охренизмы".
– Ф. Р.), очки и ручку...
Итак, было 24 апреля 1982 года, чудесная погода, славное настроение. Дело, кажется, шло на поправку: накануне нам позвонили из больницы и сообщили, что состояние Бориса Федоровича улучшилось и его даже перевели из отделения интенсивной терапии в обычное.
Мы сидели в палате и болтали о всякой всячине, предвкушая скорую встречу по-домашнему. Когда собирались уже уходить, отец вдруг спросил:
– Как вы думаете, почему это я лежал на площади у врат храма, а вокруг было много-много народа?
– ?..
– Ай, - он по-особенному, как только ему присуще было, досадливо отмахнулся рукой, - должно быть, приснилось. Ерунда какая-то.
Сколько ни упрашивали, он настойчиво вызвался нас проводить - хотя бы до коридора. Огромный и добрый, стоял, заслонив дверной проем, и глядел, как мы уходили. Нет, не мы. Тогда от нас уходил он.
Вечером, в половине одиннадцатого, позвонила лечащий врач... В это не хотелось, нельзя было поверить.
...На исходе пасхальной недели отца хоронили. Шли последние минуты прощания. Гроб с телом русского артиста установили перед входом в церковь Большого Вознесения, что на Ваганькове. Отчаянно светило солнце. Вокруг собрался народ. Многие плакали..."
Буквально через несколько месяцев после смерти мужа из жизни ушла и Галина Васильевна.
Р. S. Незадолго до смерти у Бориса Андреева родился внук, которого в честь деда назвали Борисом.