Бремя чисел
Шрифт:
Надо, чтобы он заткнулся. Надо срочно от него избавиться. Как можно скорее. Как жаль, что у нее на шее не висит табличка с предупреждением «Не подходить близко». Придется что-то ему сказать. Да, но вот что?
Ей тотчас вспомнился моряк по имени Дик Джинкс. Что он там говорил про своего приятеля Дональда?
— Педик! — говорит она.
Ей слышно, что незнакомец екает, словно ему дали под дых.
— Голубой!
Напряжение между ними растет с каждой секундой. Внутренним взором Кэтлин уже видит, как сжимаются его кулаки, как белеют костяшки пальцев.
— Гомосек!
Она зажмуривает глаза, ожидая, что в любое мгновение он врежет ей по лицу. Ей страшно. А если дело не ограничится одними кулаками? Что, если он поднимет с пола кирпич? Но, увы, уже слишком поздно…
— Пошел в жопу! — кричит Кэтлин и считает до десяти, после чего открывает глаза.
И шестым чувством ощущает, что его рядом нет.
Пальто валяется у ее ног. Кэтлин поднимает его и набрасывает на плечи.
А вот и туфли. Слава богу, нашлись. Она надевает их.
Девушка еще не пришла в себя и все равно моментально узнает завывание сирен. Сколько времени прошло? Где она? Она одна или рядом кто-то есть?
Кэтлин оборачивается и… видит бомбу. Да-да, она видит, как та летит в воздухе, всей своей чудовищной массой устремляясь вниз, словно чудом сорвавшись с небес. Вот уж чего никто не желал бы увидеть в своей жизни. Нос бомбы поблескивает в лунном свете, а сама она с жутким свистом устремляется сквозь ветви дерева и вспарывает землю.
Кэтлин поднимается и — не торопясь, брассом — плывет по воздуху. Ее сверху обдает — нет, не штукатуркой, как она ожидала, а листьями. Птички с ярким оперением испуганно кружатся рядом с голым деревом. Почему перья такие яркие? Их крылья в огне.
Кэтлин ложится на спину и наблюдает за пылающими птицами.
И тут девушка просыпается.
Она одна. Улица дымится и трещит от языков пламени.
Кэтлин поднимается и садится. Прямо перед ней зияет огромная воронка. Кэтлин переводит взгляд на себя — оказывается, она вся перепачкана землей. Девушка встает, и комья земли падают с нее, а над головой пылающие птицы с криком устремляются в небеса, ближе к луне, и вскоре сливаются с ее сиянием. А внизу, где-то в глубине ее чрева, чужой сперматозоид, одинокий хвостатый бродяга, находит свою цель.
МАГИЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА
На дворе пятьдесят второй год, вернее, самое начало года. Пять часов, а уже темно.
— Боже, какая темень! — причитает Кэтлин, стоя перед окном. Стекло, обрамленное красно-коричневыми гардинами с геометрическим орнаментом, усеяно брызгами дождя. Она стоит нахохлившись, закутанная в голубой нейлоновый домашний халат.
Дома только мы — она и я.
— Саул! Что нам теперь делать?
Мой отец — его имя Уильям — задерживается на работе. Что не очень удивительно, если учесть, что ему добираться сюда на машине из Фраттона, а движение на дорогах кошмарное, особенно в такую погоду, как сегодня. Вы наверняка могли подумать, что чем чаще мой отец будет задерживаться на работе, тем спокойней будет относиться к этому моя мать. Или же чем чаще Уильям будет возвращаться домой, на чем свет стоит ругая пробки на дорогах, тем меньше моя мать станет переживать в следующий раз, и ей не будут мерещиться аварии, цинковые гробы и прочие ужасы. Но Кэтлин живет в мире, где ее на каждом шагу подстерегают опасности, где каждый шаг подобен игре в русскую рулетку. А то, что Уильям возвращается домой цел и невредим, — значит просто барабан в тот момент оказался пуст, но если продолжать его крутить, пуля-злодейка все-таки попадет в цель.
Дом — с тех самых пор как Кэтлин под руку с мужем, в другой руке держа сверток, то есть меня, покинула Лондон — это бунгало в новом районе, на улице, что протянулась параллельно шоссе, которое соединяет столицу с Портсмутом. Он небольшой и уютный. А вот сад — огромный и запущенный, от чего создается впечатление, что и сам дом вовсе не дом, а как минимум особняк. По мнению Кэтлин, здесь мне будет хорошо, я стану расти, играя в этих райских кущах — красивый, счастливый ребенок. А еще у меня будет куча друзей.
Рядом с домом гараж, в котором могут поместиться две машины. Правда, вторая машина — это невообразимая роскошь, тем более что у Кэтлин нет ни малейшего желания научиться ее водить. Так что скорее всего родители в один прекрасный день купят трейлер. А если они не будут им пользоваться по прямому назначению, то поставят его среди елок, которые уже заранее посадил Уильям. Он вообще мастак предвидеть все заранее. У него каждая вещь знает свое место.
Вот только куда они отправятся в этом трейлере? На остров Уайт? Или, быть может, в Дарлингтон? Кэтлин не прочь как-нибудь съездить на север, показать мне места, где прошло ее детство.
Она покрасила стены в доме в белый цвет — во всех без исключения комнатах. Это цвет накрахмаленных скатертей в ресторане «Лайонс», где Кэтлин когда-то работала. Это также цвет кухни ее матери. Ни то, ни другое воспоминание не вселяет в нее особую радость, но все эти ассоциации, ностальгия, прошлое — не самое важное. Главное то, что белый цвет — это цвет чистоты, цвет надежды. Он говорит о том, что вы к нему стремитесь, а не о том, что вы есть. Такова вся ее жизнь — белая накрахмаленная блузка только-только из прачечной.
Уильям убеждает Кэтлин, что ей незачем работать. Она прежде всего мать. Ведь у него же есть работа во Фраттоне. Он занимается внедрением новых видов счетных машин в офисах «Южных электросетей». (В 1939 году — спасибо плоскостопию и перенесенному в детстве рахиту — Уильям с позором отправился домой, когда ему вежливо указали на дверь на призывном пункте. Вскоре он оказался в числе резервистов, которым была поручена самая что ни на есть нудная работа: считать цифры для электросетей. Этим он занимается и по сей день.)
Напрасно Кэтлин пытается завести с ним разговор о его работе, о счетных машинах и о том, что они умеют делать. Напрасно пытается поговорить на интересную ей тему.
— Это слишком сложно, — отмахивается Уильям. После рабочего дня и долгой дороги домой он устал. — Я не смогу тебе объяснить.
Если у нее выпадает свободная минута — например, когда Саул спит или играет в саду, — Кэтлин берет с полки какую-нибудь из книг своего мужа. Она читает, и в глазах ее вспыхивают цветные огни — это все, что осталось от былого дара.