Чтение онлайн

Пропади она пропадом, эта трухлявая развалюха! Все равно ведь собирались справлять новую. Не на этот год, так на будущий. Худо только, что в душе его, где-то совсем глубоко, тлело-курилось пожарище пострашнее того, настоящего… Кровно разобидела его Каролина, словно пса шелудивого прогнала. И пусть вернется он назад и воздвигнет ей хоромы, все равно уж не лежать ему больше в лошадином стойле и не рассказывать байки, лишь бы любила и разрешала любить, как у них раньше было. Перегорело все, дотла сгорело. Убежать бы куда глаза глядят, да ведь как жену с детишками одну в такой беде оставишь?..

Выспался Улис в лесу всласть, приободрился и надумал податься к настоятелю из Бяржлаукиса, называвшему себя на польский манер Шяудкулевичем, спросить совета, как ему теперь долг свой супружеский исполнять, коли жена велела с пустым карманом на глаза не появляться. А одолжить их негде, кроме как у святого отца.

Уныло уставившись на стакан с чаем, поведал Улис хозяину свою немудреную историю. Затем выпил залпом остывшую сладковатую жидкость, подзинькал ложечкой – точь-в-точь как тот бубенчик на березе… И посетовал, что все недосуг было на болото сходить да снять колокольчик. Но ведь настоятель человек ученый, понятное дело, знает, что никакого сатаны там не было и быть не могло.

– Ох, сын мой, негоже так говорить… – произнес Шяудкулевич, погрозив толстым, словно колбаска, пальцем. – Как бы тебе, сын мой, не попасть из огня да в полымя! Верю, что не продал ты душу дьяволу, а лишь припугнул баб, но не смей говорить, что черта нет! Так и быть, дам я тебе как погорельцу сто рублей, одолжу у бога, но помни – впредь не богохульствуй! Ну, а бубенчик тот пусть тренькает, бог с ним… Людям на пользу выйдет.

Взяв деньги, Улис поцеловал настоятелю руку. Тот знаком велел ему опуститься на колени, благословил на дорогу и отправил ублаготворенного домой.

По дороге завернул к Дарачюсу, неплохому плотнику и первому в округе сквернослову. Похабные слова сыпались из его рта, словно стружка из-под рубанка, но мастер он был неплохой, и Улис уговорил его подрядиться к ним в плотники.

Когда он доплелся до дому, семья уже обедала под обгоревшей яблоней. Словно чужой, бросил:

– Хлеб да соль!

– Проходи стороной! – давясь горячей картошкой, прошамкала Григене.

А Каролина, кормившая на коленях маленького Мартинелиса, поинтересовалась:

– Ну как, деньги нашел или поесть пришел?

Улис, вздохнув, вытащил из-за пазухи завернутые в узелок деньги и положил на стол.

– Червонца до сотни не хватает. Дарачюсу несколько рублей в залог оставил, чтобы наверняка подсобить пришел.

– А ненадежнее человека не мог найти?

– Не мог. Сенокос, в лугах все.

– По деньгам и работник, – снова словно мокрой тряпкой огрела его теща. – Уж коли с чертом шашни завел, можешь хоть повеситься.

– Ну, знаешь ли, старая, – вскипел Улис, – у тебя и рот – болтаешь, что на ум взбредет! Настоятель Шяудкулевич мне эти деньги одолжил. Пойди спроси, раз не веришь.

– И чего развизжался, словно боров в мешке? – заступилась Каролина за мать и подвинулась, уступая мужу место на лавке.

Спустя несколько дней заявился Дарачюс, нагруженный инструментами. Руки у охальника были золотые, работа у него спорилась, и брал за нее по-божески, а вот всерьез его никто не принимал. Мол, и ветрогон он, и сквернослов, и богохульник… Может, поэтому и гнезда не свил – жил у брата или скитался по деревням, занимаясь плотничьим ремеслом.

Любое дело Дарачюс сопровождал не очень-то приличным присловьем. Строгает он, скажем, косяк или подоконник. Тут, чтобы все гладко получилось, торопиться не к чему, вот и песня у него выходит тягучая, словно псалом:

А коли работа попроще – бревно или доску обтесать, сделав черную линию угольной веревкой-отметиной, – тут уж топор тюкает живее.

И пусть не больно-то мудреные были песни, но они все же скрашивали Улисам задымленные дни их жизни. Женщины старались при постороннем не распускать язык и не выносить сор из избы. Но Дарачюс и без того догадался, что за пироги тут заквашены.

мурлыкал мастер себе под нос, проходя мимо. Или хвать молодую хозяйку за юбку и снова за свое:

Когда Улис с плотником поставили на расширенном фундаменте старой избы первые смолистые венцы, Лина повеселела.

– Вот уж кстати развалюха наша сгорела! Не то когда бы еще мой муженек расчухался да за новую принялся!

А Улис в ответ и бровью не поведет. Все отмалчивается. Хорошо еще, Дарачюс за двоих тараторит, а уж охальничает – за десятерых!

– Ты, – говорит он Улису, – чего молчишь, словно боров, на которого нужду справляют! Выкладывай, как в последний раз черта раскошелиться заставил. А может, перед нами и не ты вовсе, жабье твое отродье, а сам нечистый в твоей шкуре?! Глянь-ка, Каролина, у него и дырка в портках прожжена – не в нее ли дьявол и юркнул?..

Смех смехом, и все же Дарачюс на самом деле лишь повторял слухи, будоражившие деревню.

– Кабы нечистый не подсобил, – судачили люди, – шиш с маслом он бы от Шяудкулевича денег дождался. Теперь отгрохает себе хоромы совсем как у господ – с полами, со створчатыми окнами…

Подоспела пора стропила поднимать, стал Улис мужиков на подмогу звать. А те знай мычат, как телята невылизанные, – дескать, одному сено просушить надо, другому чуть ли не рожь вздумалось жать, а третий – тот и вовсе мнется-выкручивается, пока жена напрямик не скажет:

– Уж больно высокие стены у тебя, сосед. Боязно, свалиться можно. Боимся черту душу отдать…