Булавин
Шрифт:
— А второй повод?
Петр Алексеевич, неожиданно тепло посмотрел на жену, и на краткий момент прижал ее к себе. Затем, он улыбнулся дочери, которая узнала его, улыбнулась и произнесла нечто нечленораздельное, и вновь обратил внимание на сына.
— Императрица беременна. Надеюсь, что будет сын.
— Поздравляю, — промямлил растерянный царевич.
Царевич снова поклонился Екатерине и, разогнувшись, наткнулся на презрительный взгляд Меншикова, который с наглой ухмылкой смотрел на него. И не выдержав такого к себе пренебрежения, неожиданно, Алексей сорвался и, ощерившись в сторону светлейшего князя, сказал:
— Спрячь ухмылку, пирожник. Совсем обнаглел. Холоп.
— Что-о-о!? — удивленно протянул Меншиков и, обогнув кушетку, подскочил к нему.
— Алексашка, назад! — выкрикнул император.
Фаворит, уже схвативший царевича за мундир и приготовившийся его ударить, замер. После этого, Меншиков отпустил Алексея и, с перекошенным от злобы лицом, сделал шаг в сторону. Все гости, кто находился рядом, замерли в ступоре, никогда еще наследник не показывал свой норов и, конечно же, вельможам было очень интересно, на чью сторону встанет император.
А Петр Алексеевич, тем временем, набычился и переводил взгляд то на князя, то на сына. Вены на его лбу вздулись, глаза снова пошли навыкат, и Алексей решил, что самое легкое наказание, которое ему назначит отец, это избиение. Но прошла пара минут, государя успокоила жена, которая нашептала ему на ухо что-то ласковое, и он, решил не портить веселье, задавил в себе злобу и натужно рассмеялся.
— Ай, да, Алешка! Зубы показываешь, сын!? Молодец! — Петр посмотрел на понурившегося фаворита, встал с кушетки, правой рукой ударил его по роскошному шитому золотом мундиру и обратился уже к нему: — А ты, Алексашка, знай свое место, не по чину тебе на наследника престола российского с кулаками бросаться, он тебе не ровня.
— Мин херц…
Меншиков, который ранее числился одним из контролеров за обучением царевича и несколько раз крепко его избивал за нерадение, тоже улыбнулся и попробовал оправдаться, но император его не слушал и посмотрел на Екатерину.
— Уложи дочь спать и возвращайся.
Екатерина молча покинула зал. Музыка затихла, и танцующие пары разбежались в стороны. Меншиков и Алексей ожидали дальнейших слов царя, которые должны были разрешить конфликт, но тут появился срочный гонец, который прошел к царю и протянул ему пакет. Император бросил взгляд на князя и царевича, подозвал к себе молодого слугу, симпатичного темноволосого парня с подносом, выпил вина и, окончательно успокоившись, принялся читать полученное письмо. Сначала, он усмехнулся, затем побагровел и, бросив бумагу на пол, в ярости стал топтать ее ногами. При этом он постоянно выкрикивал:
— Жив, скотина! Жив, тварь! Бунтовщик! Изменник! Ненавижу!
— Батюшка! — бросился к отцу царевич.
— Мин херц! — с другой стороны встал Меншиков.
— Мазепа жив, — перестав топтать, ни в чем неповинные клочья бумаги, сказал Петр Алексеевич. — Оказывается, ошиблись наши прознатчики. Не гетман с лошади упал и помер, а генеральный обозный Ломиковский. Обманули меня, поспешили порадовать, и выставили доверчивым простаком. Ну, ничего, я им покажу, как императору неверные сведения поставлять!
Высказавшись, Петр по какой-то причине, вдруг, поднял голову вверх и, посмотрев помутневшими глазами на Меншикова и Алексея, как подкошенный рухнул на пол, и забился в судорогах.
— Врача!
Первым сориентировался опытный фаворит, который был неоднократным свидетелем царских припадков. Меншиков наклонился к Петру, вытащил из внутреннего кармана мундира короткую березовую палочку, вставил ее в рот своего повелителя и прижал его голову к своим коленям. Алексей решил ему помочь, опустился рядом и зафиксировал ноги отца. Припадок продолжался недолго, меньше минуты, но он был необычен тем, что после него император всероссийский не очнулся, а остался в беспамятстве, и из его носа пошла тоненькая струйка темно-бордовой крови.
Под присмотром лейб-медиков и светлейшего князя, Петра Алексеевича отнесли в спальню. Праздник был окончен, и в Преображенском дворце остались только близкие люди и самые верные соратники. Алексея к батюшке не пустили и, сильно переживая, около часа он просидел подле закрытых дверей в спальню, до тех пор, пока из нее не вышел Федор Юрьевич Ромодановский.
Князь отвел царевича в сторону и, наклонившись к уху, прошептал:
— Будь спокоен, Алешка. Крепись. Ты готов выслушать то, что я тебе скажу?
— Готов. Но, что вы мне скажите, Федор Юрьевич?
— Мужайся, Алешка. Император Всероссийский Петр Алексеевич скончался.
— У-у-у…
Алексей завыл от горя, а князь зажал ему рот и прошипел:
— Тихо…
— Молчу, — выдохнул царевич.
— Хорошо. Вида не показывай, что о смерти батюшки знаешь. Всем будет сказано, что император очнулся и восстанавливает силы, не в первый раз он болеет, так что поверят. Ты возвращайся в Коломенское и не высовывайся. Я тебя в обиду не дам, и вскоре ты станешь законным императором.
Ромодановский говорил, говорил, и говорил, а наследник престола, только согласно мотал головой и пытался осознать то, что хороший или плохой, но его отец, мертв. Видя, что с Алексея толка немного, начальник Преображенского приказа передал царевича под присмотр дьяка Мухортова, который отвез его в Коломенское. В настоящий момент будущему императору всероссийскому было необходимо успокоиться, и в целях личной безопасности следовало находиться подальше от дворцовых интриг и ближайших соратников Петра, которые станут решать дальнейшую судьбу России.
День прошел. Праздник не удался и император умер. Наследник престола добрался до своей комнаты и зажег все имеющиеся в запасе свечи. Затем он молился перед иконой, а когда устал, то свалился на кровать и долго вспоминал прошлое, которое теперь казалось ему очень счастливым временем. Так он провалялся далеко за полночь и, наконец, заснул.
В Москву я добирался долго, почти полтора месяца, и моей вины в этом не было. Мои сопровождающие, два гультяя, Кирюша и Софроний, средних лет лихие мужички-оборванцы, исходившие вдоль и поперек всю Россию, вели меня своими проверенными тропами, а как известно, у бродяг они кривые, и оттого долгие. Правда, дошли мы к столице без особых приключений, разумеется, если не считать таковыми то, что Софроний и Кирюша в каждом месте, где мы останавливались, постоянно бухали, одурманивались табачным питьем, дрались и трахали любую доступную женщину в пределах досягаемости их рук. В общем, настоящие гультяи: авантюристы, алкоголики, разбойники и воры, криминальный элемент, живущий по своим, мало кому известным законам и понятиям, и этим они сильно напомнили мне настоящих воров из «реальности Богданова».