Буран
Шрифт:
Притянул к себе приказчика за полу кафтана. Заглянул ему в глаза и, горячо дыша в лицо, дал последний наказ:
— Кто из беглых не откроется — сгоняй под башню и держи в куче, пока приказа моего не получишь. Перстень тебе пошлю. С зеленым самоцветом — снова ставь к работе, с красным — пусть господь бог им приют дает! Понял?
— Как... не понять, Акинфий Никитыч. Слово в слово могу...
— Крест целуй!
С теми словами вышел, сел, крестясь, в крытый возок, подал знак вершней охране, чтоб вперед скакали, и покинул Невьянскую крепость.
Миколашка с Якунькой свиделись в подземелье Невьянской башни. Оба, как и сотни их товарищей, не захотели открыться перед свирепым заводским приказчиком. Испробовав «вольной» работы и батогов на заводском дворе, они, как и многие, говорили об Акинфии, новом хозяине своем:
— Была господская ласка да милость, как кисельная сырость. Батожье — дерево божье — везде растет, куда наш брат идет.
В галерее под башней четвертый день пороли и жгли беглый люд, но редкий выкрикивал имя своего господина. Приказчик стоял за кованой решетчатой дверью и безучастно смотрел на дикие пытки. Омелька сказал ему перед пыткой:
— Ото всех товарищей сказываю — пыткой язык не развяжешь. Единомышленно так народ порешил. Что хочешь делай. Так ли говорю, братцы? — крикнул Омелька в темень подземелья.
Из каменных галерей, как из труб, хлынул и ударил приказчику в уши стоголосый гул:
— Не откроемся!
— Все равно где сгинуть!
— Пусть сам Акинфий к нам сойдет!
Из глубины подземелья поднялась грозным стоном песня:
«Еще что же вы, братцы, призадумались, Призадумались, братцы, закручинились? Что повесили свои буйны головы, Что потупили очи ясны во сыру землю? Еще ходим мы, братцы, не первый год, И мы пьем-едим на Волге все готовое, Цветное платье носим припасенное, Еще ли лих на нас супостат-злодей, Супостат-злодей...»Втянув голову в плечи, приказчик взгремел связкой колючей, отошел от кованого переплета двери. Не оборачиваясь, из-за угла галереи крикнул:
— Господь бог скорей сойдет к вам, разбойники, нежели я, али сам Акинфий Никитыч! Окаянное отродье! Погибель на вас!
В отсвете ручного светца долго еще колебалась на стене, разрастаясь, огромная черная тень.
— Афанасий Егорыч! А нас-то! Нам-то отопри! — кинулись к дверям заплечные мастера и стражники.
«Отопри!» — громко повторило эхо под низкими сводами.
— Что же это такое! Афанасий Егорыч! — взревел Гаврюшка-заплечный. — С кем же ты нас оставил?
«...авил!» — откликнулось и замерло вдалеке.
Взвизгнула и захлопнулась где-то железная дверь. Два скрипучих оборота замка. Мертвая тяжелая тишина.
— Как же теперь? Братцы! — дико потряс дверь Гаврюшка и с необычным в его глазах страхом взглянул на стражников. — Ведь запер, оставил нас на смерть тут! О-о! Зверь лютой!
— А что же, сажать тебя за одну стольницу с царскими ревизорами, что ли? — отозвался из сумрака Омелька.
— Не велик был петух — перо было широко!
Миколашка утешал приунывшего Якуньку.
— Ты, братец, крепись. Отсидимся тут, пока ревизоры... Демидов свой интерес блюдет. Ему, вишь, и отпустить нас нельзя и держать на глазах опасно. А как уедут ревизоры — гляди, опять свет увидим. Народ Демидову нужон. Без нашего брата ему...
Так Якунька и забылся тяжелым сном под придушенный говор товарища.
Из дальней галереи доносилось заунывное пение раскольников. Масляный светильник у остывшего горна мигнул и, осветив напоследок искошенное ужасом лицо заплечного мастера, погас.
Мрачна и высока седьмая крепостная башня. Выше московских башен Кремля приказал ее сложить Акинфий Демидов — на похвальбу перед заезжими царскими людьми, на страх для своих работных людишек. С востока ли, с запада ли к башне подходить — видится: накренилась она на полдень и вот-вот рухнет в заводский пруд.
Слыхивал на Москве и в Петербурге Демидов, что есть в италианской земле устрашающие народ падающие башни, и нарочно велел иноземному искусному мастеру так же сложить свою плотинную башню. Клали башенные стены из подпятного кирпича весом до тридцати фунтов, а кирпич тот пробовали на крепость, бросали наземь с большой высоты. Всю кладку вязали круглым и брусковым кричным железом, с цельнолитыми чугунными косяками в дверях и окнах. Выросла надзорная плотинная башня, до половины четырехугольная, а выше восьмигранная, с тремя ярусами и островерхой крышей с двоезмеей ветреницей на длинном шпиголе и чугунной державой, утыканной золотыми острыми шипами. Вокруг самого верхнего яруса башни дни и ночи ходит подзорный капрал. Как уехал Акинфий в Петербург, выставил приказчик на башню второго подзорного, а за последние дни и сам не раз поднимался до последнего яруса и оглядывал все окрест в подзорную трубу.
— Доглядывайте неотрывно, — наказывал он дозорным, — особливо за дорогой на Екатеринбург, на Верхотурский посад. Как заметите вершного али колымагу какую со всадниками — немедля перевести куранты на громкий марш. Промедлите минутой — по земле не ходить обоим!
На десятки верст кругом видны с башни горные увалы, и дали, уходящие в опаловую дымку. Зеленое море лесов не доходит до невьянской вотчины Демидова на десяток верст — нарочно вырублен дремучий лес, чтобы видеть с башни пеших и конных людей, что идут и едут к заводу. А ночами по дорогам и тропам дозорит конная застава. Никто не минует ее строгого расспроса — куда и по какому делу путь держат. От подзорной трубы и вовсе деваться некуда на оголенной плеши увалов ни человеку, ни повозке...
...Облачко пыли вспухло у лесной опушки и кудрявой серой вязью поплыло к заводу. Завиднелся верховой. По винтовой чугунной лестнице сбежал тут же старший капрал на первый ярус, к механизму башенных часов и музыкальных курантов. Шепча молитву, перевел механизм на условленную мелодию. Дрогнули и пошли вниз, в бездонный колодец, канаты. Саженный, окованный железом вал с неисчислимым количеством стальных шпеньков закрутился, шпеньки его запобегивали по угольникам, угольники заподергивали проволоку, привязанную к языкам литых с серебром колоколов, и... далеко окрест разнесся с башни гордый иноземный марш.
Три всадника вырвались из крепостных ворот, глянули на сигнал капрала на башне и помчались во весь опор по верхотурской дороге навстречу гонцу.
Приказчик встретил гонца на дворцовом крыльце.
— Афанасий Егорыч, — поклонился до земли приехавший, сойдя с дрожавшего скакуна. — Его милость Акинфий Никитыч приказал вам кланяться и передать эту укладку малую, — подал он приказчику перевязанную цветным шнуром и припечатанную коробочку.
— Обогнали ли кого, едучи из Петербурга?