Бык
Шрифт:
— А Гаврилова же этого во Франции убили? — сын тоже покрутил головой, как будто что-то хотел найти.
— Зарезали, да, мигранты. Погибает Европа, конечно, слов нет. Полиция, говорят, даже искать не пыталась, говорят, дохлый номер, они там все с ножами, и своих не выдают.
— А почему зарезал, ограбление?
— Да просто нравится им резать, да и все. Ребенок маленький остался, жена директор музея, вы ж ходили с классом — там наш «Бык» и висит.
— «Быка» помню, да, — сын кивнул. — У нас на кампусе с ним мурал сделали, ты не видел? Во всю стену, пять этажей. Но вообще, папа, а что такого в этом быке? Я смотрю, меня тоже завораживает, а почему — понять не могу.
— Так это ж просто, — генерал усмехнулся. — Бык — это евангелист Лука, он олицетворяет жертвенность, служение, силу и терпение. Наши армейские качества, а если совсем по-простому — нам в образе быка сам Бог явился, потому и завораживает.
— Не, бык крутой, да, — сын, кажется, с ним не согласился, но как вообще на такие темы спорить?
— Ты-то сказал им, кем художнику приходишься? — сын в ответ поморщился, ясно, стесняется. — Да и правильно, чего афишировать. Это одно время было модно искать потомков Пушкина там или Достоевского, помню, в Венеции племянница Пастернака отыскалась, в Бельгии внучка Чкалова. Как будто это имеет значение, кто кого родил. Пушкин общий предок, и Чкалов общий, и Лысенко тоже общий, — подумал, уточнил: Общий, но наш — особенно.
Зашли в часовню, взяли по свечке, зажгли. Упокой Господи.
Глава 48
Звонили из приемной президента — глава государства хотел бы побеседовать, выразить соболезнования, выяснить, в чем она нуждается. Хотела сказать, что не готова к встрече, надо прийти в себя, но то ли неловко отказывать президенту, то ли просто чтобы выдернуть себя из домашнего заточения, ответила — да, конечно, скажите, когда подъехать. Накрасилась, оделась, посмотрела в зеркало — годится. Ребенка взяла с собой, поехала.
В машине играло:
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
А вы короли.
Сама не заметила, как стала подпевать. Голос злой, но это не удивляет. Злиться на весь мир у нее есть право, и никто ее такого права не лишит.
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
Песни наши ссаные
На х** не нужны.
Впервые в жизни припарковалась у крыльца «Зеленых кирпичиков», офицер охраны показал место и выставил рядом полосатый конус, увенчанный шариком со значком быка. Придержал ей дверь, улыбнулся, ничего не сказал.
Президент встречал на крыльце, протянул для пожатия руку, но увидел ребенка, коснулся его ножки, смущенно улыбнулся. Выглядел задумчиво, грустно, и Валентина вдруг подумала, что не представляет, как ей вернуться в ту жизнь, которая уже маячит где-то на горизонте — каждый день на работу, потом забирать Петечку у мамы, вечером стрим Кашина с бокалом вина, и все как раньше, только без Игоря. Сейчас она еще была между двумя жизнями — той, которая закончилась на французской трассе, и той, в которую надо будет вернуться, а есть ведь еще кое-что, что надо успеть, иначе она никогда не простит — уже себя саму.
— Так как вы считаете, Валентина Ярославовна? — повторил президент. Они уже сидели в его кабинете, и она растерянно улыбнулась — ладно не услышала его вопроса, но ведь и не заметила даже, как они прошли в кабинет, настолько ушла в себя.
— Что, простите? — она улыбнулась ему робко, действительно, не хочется выглядеть сумасшедшей; как говорится — вам мало того, что вы вдова?
— Я говорю, не будете ли вы возражать, если именем Игоря Гаврилова мы назовем улицу Пролетарскую? — повторил президент. — Место приятное, людное, достойное его имени.
— Тут уж как вы скажете, — она вздохнула. — Вы простите, я плохая собеседница, не знаю, смогу ли прийти в себя. Должна, конечно, и музей ждет. Я пока в отпуске, вы знаете.
Президент закивал:
— Отдыхайте сколько хотите. Психологическая помощь, врачебная — вам же все оказывается? Если материальная поддержка нужна, думаю, можете мне прямо сказать, я разберусь. Игорь наш герой, вы жена героя, и ребенок героя с вами, наследник, — нахмурился торжественно. — Я даже не знаю, уместно ли говорить «вдова». Игорь остается с нами.
Достал визитку — с тисненым быком, конечно, — нацарапал на обороте двенадцать цифр, протянул ей — личный мобильный, звоните в любое время, если что. Сразу могу не ответить, но обязательно перезвоню.
Петечка проснулся, заплакал.
— Скажите мне, — после паузы спросила она. — У вас есть понимание, за что его убили? Версия хотя бы, идея.
Президент пожал плечами.
— Я хочу поговорить об этом с генеральным прокурором, но пока до него не получилось дозвониться. Разделение властей, страшное дело, — виновато улыбнулся. — Если интуитивно, то я не верю просто в мигрантов, слишком вовремя, слишком сразу после похищения. Не могу отделаться от мысли, что эти преступления связаны между собой.
— Я тоже не могу, — согласилась Валентина. — Но я и про похищение ничего не понимаю, Павел Андреевич. Знаю только, что узбеки. У нас здесь есть узбекская мафия?
— Последний вор в законе был езид, — вздохнул президент. — Они с узбеками, по-моему, не очень, а те — как будто ничего криминального. На стройках, в общепите, в торговле. Полиция говорила с лидерами диаспоры, ничего конкретного не узнали.
— Я хочу отомстить за него, — вдруг сказала она. Твердо, уверенно, сама от себя не ожидала. Выпрямила спину и повторила: — Хочу, чтобы убийца, кто бы это ни был, мучился так же, как мучился Игорь, но в тысячу раз сильнее. Это ПТСР, да? — смутилась вдруг, отвела взгляд.
Президент встал, давая, видимо, понять, что встреча окончена.
— Никто вас за ПТСР не осудит, — успокоил он. — Но постарайтесь ничего самостоятельно не предпринимать. Я предупрежу министра МВД, чтобы, если вы обратитесь, вам оказывали любую поддержку. Ну и про психотерапию подумайте тоже. Настаивать не имею право, но я бы сходил. И простите, мне пора. Если что — всегда обращайтесь.
Она встала, пожала президенту руку, подхватила Петечку, еще раз улыбнулась президенту. Хороший мужик, повезло республике с ним.