Чтение онлайн

— Может, это Китежа осколки, — неуверенно пошутила она. — Как колокольня в Калязине, город затопили, а колокольня стоит. Ну и вообще, что за вопросы — не сгнила, потому что церковь, потому что Бог.

— Бог, конечно, — Гаврилов кивнул. — А про «револют» неприятно, потому что это же украинские санкции. Хорошо, что они не такие жесткие, как взрослые западные, но ты понимаешь, по-человечески неприятно, увидели в новостях, что ветерана назначили вице-мэром, ну и вписали автоматом. Ничего про меня не знают, а вписали. Такого ж не было никогда. Неправедные войны — конечно, военные преступления — тем более. А чтобы любого солдата по определению в лишенцы записывать, такого ж не было никогда. Обычаи и традиции войны, солдат не виноват. А теперь виноват, оказывается.

Она вздохнула.

— Если бы мир был устроен по справедливости, он был бы настолько другим, что ни ты, ни я в нем бы просто не родились. Будь как бык Лысенко.

— Как кто?

— Секунду, — достала из кармана телефон. — Ты не музейный работник, тебе можно не знать. Смотри, он хвостом солнце подцепил и сейчас со всеми разберется. И уж украинские санкции его точно не волнуют.

— Забодает всех, ага, — неуверенно поддакнул Гаврилов.

— Не забодает, он добрый, — возразила Валентина. — Убедит. Я очень его люблю, смотри какие глаза.

Гаврилов посмотрел в два черных круга, и почему-то ему стало не по себе. Моргнул, перевел взгляд опять на церковь внизу.

— Но тебя люблю больше, — продолжила Валентина, убирая телефон. — Скажи, как ты умрешь, как ты думаешь? Наверняка же представлял себе это. На войне-то не мог не представлять.

— На войне как раз о таком стараешься не думать, знаешь, просто чтобы не сойти с ума. А сейчас как раз думаю — вот иду по улице, сломался протез, я упал, ударился башкой о бордюр — и все.

— Брр, — Валентина поежилась. — Ну и фантазии у тебя, не надо так. Пообещай мне жить долго и счастливо.

— Обещаю.

— Спасибо, и я тебе. Но вообще я знаешь как умру? Я погибну в бою с твоими врагами. Других вариантов у меня нет. Просто очень тебя люблю.

Озеро Светлояр шумело внизу. Валентина смотрела вниз. Валентина. Ярославовна.

В наушниках — «Одинокий пастух», а огромный семьсот сорок седьмой кенигсбергских авиалиний взял курс на Ташкент. Спать не хотелось. Валентина достала из рюкзака молескин и фломастеры — тоже, между прочим, школа Зельфиры, которая говорила, что даже если тебе кажется, что весь план поместился у тебя в голове, запиши, а еще лучше нарисуй, лишним не будет. Валентина вздохнула и нарисовала — сначала, как могла, быка, потом самолетик. Схема, конечно, так себе, ничего из нее не извлечешь. Перевернула страничку, решила записать по пунктам. Черным фломастером:

Спать не хотелось. Валентина достала из рюкзака

молескин и фломастеры

1. Узбеки. Пусть, подумала она, этот дед на базаре будет скупщиком краденого, которому как раз принесли эту картину, а он не знает, куда ее девать, и Валентина строго скажет ему — картине место в музее, дед почешет бороду и согласится. Хорошо, предварительно так, но где здесь месть? Игорь называл имя, Ибрагим. Она спросит деда, знает ли тот Ибрагима, который недавно мотался в Россию, и дед, допустим, ответит, что да, есть тут один Ибрагим, вот тебе его адрес, иди и разбирайся с ним. Она разберется. На базаре же можно купить нож или топор? Представила себя с окровавленным топором над мертвым Ибрагимом, поежилась. А если Ибрагим ни в чем не виноват? Она ведь вообще не знает, кто убил мужа, кто держал нож в руке. Тогда можно приставить Ибрагиму к горлу острие топора и потребовать говорить. Нормальная идея? Ненормальная, конечно. Ладно, будем действовать по обстановке.

2. Олигарх. Допустим, поместье в Англии она найдет. Придет к хозяину, он проведет ее в гостиную с картиной, она скажет — это мое. Отдавайте, иначе пойду в полицию. Олигарх рассмеется ей в лицо — полиция у меня куплена! Тогда опять нужен топор, будем отбирать силой. Но в таком поместье человек вряд ли живет один, у него и семья, и головорезы какие-нибудь. Силы неравны. Предложить ему денег? Самой смешно. И как же тогда? Да тоже по обстановке. Где наша не пропадала, в конце концов.

3. Тут уже взяла красный фломастер, потому что это самое главное, но нет даже образа, которым можно обозначить цель — поставила жирный красный знак вопроса. Тот человек, который похитил картину и продал ее олигарху. Тот, из-за которого узбеки обозлились на Гаврилова и убили его. Тот, кто по-настоящему во всем виноват, даже если лично не держал в руках ни ножа, ни картины. Кто он, где его искать, как наказать?

Смотрела в молескин, смотрела, думала.

Хлебный ряд нашла по запаху. Вспомнила картины Машкова с хлебами — вот что-то такое, фантастическое. Азиатская жизнь захватывала, кружила с первых минут, и Валентина подумала, что сошла бы с ума, если бы жила здесь. И где искать того деда?

И тут же на него наткнулась. Чуть в стороне от пьяняще пахнущих хлебных прилавков сидит прямо на асфальтовом полу, перед ним стопка огромных лепешек в расстеленном на полу холщовом мешке, сам очень старый, очень смуглый, и ей показалось, что он ее первым заметил, смотрит пристально, внимательно. Шагнула к нему.

— Неужели меня ищешь, красавица, — почти без акцента, и голос уверенный, не слышно дряхлости, уверенный такой голос, интересный. — Лепешечек к обеду? Две, три?

— Спасибо, дедушка, — почувствовала себя в сказке про Морозко, да и буквально вдруг — мороз по коже, немного страшно. — Спасибо, я на диете. Мне бы поговорить только.

— Со мной? — удивился Шухрат. — С такой красавицей старику поговорить за счастье. Что расскажешь мне? Или я тебе что расскажу?

— Вдова я, — выдохнула Валентина, оставаясь стоять перед дедом, нависая над ним. Он встал, оказался ростом вровень с Валентиной, стоит близко, она чувствует его кислое дыхание, но не отворачивается. — Вдова. Мужа убили. Вот ищу, кто.

— А я знал, что ты меня найдешь, — широко улыбнулся старик. — Почему-то сразу знал, что приедешь. Это у нас все на стариках, а у вас, у русских, все держится на женщинах.

Валентина, кажется, чего-то не поняла. Ждал? Ее?

— Нам и надо было сразу с тобой разговаривать, не с ним, — продолжал старик. — Ты бы не обманула, и себя бы обмануть не дала. Ты сильная, умная. Директор музея, — добавил он, чтобы, видимо, окончательно дать ей понять, что ошибки нет, и он в курсе, с кем разговаривает. Валентина поняла.

— Так это вы? Ибрагим?

Старик тихо засмеялся.

— Нет, нет, Ибрагим большой человек, а я лепешечками торгую. Просто немного в курсе твоих дел. Сочувствую тебе очень — мужа потерять, такая молодая. Но я вот что тебе скажу — он ведь ненадежный человек был, несерьезный. Министр культуры, а позволил у себя из-под носа картину увести. Меня подвел, всех подвел.

— Так кто его убил? — прямо спросила Валентина.

— Ну что, тебе имя киллера назвать? — удивился Шухрат. — Зачем? Это даже не солдат, это оружие, в чьих оно руках, того волю и выполняет. Оружие ни о чем не думает и ни за что не отвечает, понимаешь?