Чтение онлайн

жавное и принялся перед ним юродствовать — обнажил голову, поклонился низко и заголосил тонко: «Здрав буди, великий царь Всея Руси! Вот и приял ты от меня честь, тобою желаемую!» Но тут вдруг распрямился, топнул грозно ногой, закричал: «Но, имея власть сделать тебя царем, могу и низвергнуть с престола!» — и ударил конюшего скипетром, обагрив кровью ступени трона — страшное предзнаменование! Опричники бросились к конюшему, сорвали с него одежды царские, нанесли ему несколько ударов ножами, а потом выволокли за ноги бездыханное тело из дворца и бросили его псам на съедение.

Остальные подсудимые уже прощались с жизнью и мыслили как о величайшем счастии, лишь быть погребенными по-христиански, но Иоанн неожиданно укротил гнев и возвестил: «Суду все ясно! Вина ваша полностью изобличена свидетельствами беспристрастными и гласом Божиим, коему я постоянно внимаю. Приговор мой услышите позже!» — и движением руки дал знак увести всех в темницу.

Но то была лишь отсрочка! Опричники устремились во все концы Москвы, хватали на улицах разных именитых людей, которые, ничего не ведая, шли спокойно в церковь или ехали по своим делам, и тут же всенародно убивали их, последним ударом кинжала прикрепляя к их груди листок бумаги с приговором царским. Люди в ужасе разбегались, не смея не только защищаться или протестовать, но даже подбирать тела убиенных для достойного погребения. На следующее утро опричники, сверяясь с какими-то списками, уже вламывались в дома и там не давали никому пощады, нередко все семейство висело рядком на воротах собственного дома. А в доме боярина Челяднина-Федорова вырезали даже всех холопов, уцелевших после первого погрома. Убили и престарелую жену конюшего, княгиню Марию, перед этим гнусно над ней надругавшись. Рассказывают также, что в поисках разных людей опричники врывались и в церкви, где те искали спасения, обыскивали алтари и найденных убивали на месте, даже не выводя на улицу, — невиданное богохульство!

В полночь вновь налетели коршунами опричники на дома

московские, выдернули из постелей супружеских жен, красотой отмеченных, а из светелок девичьих всех без разбору, согнали их, простоволосых и в одних рубашках непрепоясанных, на площадь перед замком опричным, а как набралось их более двух тысяч, то погрузили на повозки и вывезли в село Коломенское. На третий день привезли их, донельзя измученных, обратно и выпихивали голых из повозок, нарочно не у самых ворот, и так бежали они домой, прикрываясь лишь волосами и краской стыда.

Лишь после этого пришел черед бояр и прочих знатных людей, которые дожидались в темнице решения своей судьбы. А на площади Троицкой перед Кремлем все готово было для кровавой обедни. Напротив Лобного места возведен был высокий помост, на котором установили кресло богатое для царя Иоанна и кресла попроще для ближних его. Вкруг Лобного места установили орудия казней: два острых кола, бараньим жиром смазанных, пред столбами; два колеса; огромную сковороду, на которой какому-то несчастному предстояло станцевать свой последний танец, и столь же большой котел с водой, который мог вместить не только человека дородного, но и быка целого; вертел огромный, под которым жгли костер, накапливая угли, и два столба с лежащими рядом связками хвороста, это для простого сожжения. И как знак милости царской на Лобном месте стояла плаха с топором. На площади нашли смерть около тридцати осужденных: окольничий Михаил Колычев с тремя сыновьями, воевода князь Дмитрий Ряполовский, князь Иван Куракин-Булгаков, двое из князей Ростовских, Игнатий Заболоцкий, видные дьяки земские — казначей земский Хозяин Юрьевич Тютин, печатник Казарин Дубровский, Иван Выродков, Иван Бухарин.

А Ливонская война продолжалась с ожесточением прежним, прерываясь перемириями редкими.

[1568 г.]

Отныне лишь одна сила противостояла царю Иоанну внутри страны — Церковь, вернее, митрополит Филипп. Как-то раз царь Иоанн направился в храм Успения в Кремле, где слу-

жил воскресную обедню митрополит. Сопровождали Иоанна весь его двор и множество простых опричников, все были обряжены в черные ризы с высокими шлыками, кои обычно использовались для богослужений братии в Александровой Слободе. Когда Иоанн вошел в церковь и подошел к митрополиту под благословение, Филипп даже головы в его сторону не повернул. После долгого напряженного молчания в храме разнесся голос Алексея Басманова: «Святой владыко! Государь перед тобою. Благослови его!»

«В этом виде, в этом одеянии странном не узнаю царя православного! — загремел Филипп на весь храм. — Не узнаю и в делах царских! О, государь! — возвестил он. — Мы здесь приносим жертвы Богу, а за алтарем льется невинная кровь христианская. Отколе сияет солнце на небе, не видано, не слыхано, чтобы цари благочестивые возмущали собственную державу столь ужасно! В самых неверных, языческих царствах есть закон и правда, есть милосердие к людям, а на Руси — нет! Достояние и жизнь людей не имеют защиты. Везде грабежи, везде убийства, и совершаются они именем царским! Или забыл ты, что есть Всевышний, судия наш и твой. Как предстанешь на суд Его? Обагренный кровью невинных, оглушаемый воплями их муки? Ибо сами камни под ногами твоими вопиют о мести!»

Тут царь Иоанн ударил посохом о камень и закричал в ответ: «Что говоришь, старик?! Разве ж это кровь? Это я всех щадил! Доселе щадил бунтовщиков и изменников! Коли нарица-ешь меня кровавым и грозным, то и буду отныне таким!» — развернулся и чуть не бегом покинул храм.

После этого взяли нескольких близких к Филиппу священнослужителей и допросили их о тайных замыслах митрополита, но так ничего тайного и не сведали. После еще одного похожего столкновения царя Иоанна с митрополитом на богослужении в Новодевичьем монастыре розыск был продолжен. На этот раз проводили его в Соловецкой обители и нашли множество свидетельств недостойного поведения Филиппа в то время, когда был он там игуменом. Неустанные труды и заботы Филиппа о процветании обители представй-

Царь Димитрий — самозванец?

ли так, что овладел Филиппом бес стяжания, что думал он бЬльше о мирском, чем о божественном, о злате и огурцах, а не о спасении души. Преемник Филиппа, игумен Паисий, всех в рвении и подлости превзошел и представил свидетельства ложные того, что Филипп был не чужд и волшебству. С большим вниманием выслушал Собор Церковный собранные свидетельства и изустные показания игумена Паисия, когда же предложили Филиппу сказать слово в свое оправдание, то он отказался, сочтя это недостойным его сана, а быть может, бесполезным.

«Государь, Великий Князь! — обратился он тихо к царю Иоанну, присутствовавшему на суде. — Ты думаешь, что я боюсь тебя или смерти? Нет! Лучше умереть невинным мучеником, нежели в сане митрополита безмолвно терпеть ужасы и беззакония сего несчастного времени. Ты добился, чего желал. Теперь твори, что тебе угодно! — Он сложил к ногам Иоанна белый клобук, мантию и посох митрополичий, лишь после этого повернулся к судьям и возвестил грозно, подняв руку: — А вы, святители, готовьтесь! Готовьтесь дать отчет Царю Небесному и страшитесь Его суда более, нежели земного!»

Святители смутились и постановили продолжать суд, отвергнув добровольную отставку Филиппа. Их поддержал и царь Иоанн, сказав: «Ты не можешь быть своим судией! Возьми клобук и мантию, завтра день Архангела Михаила, служи обедню в храме его, мы все там будем и все вместе помолимся Господу, чтобы наставил он нас в делах наших!» Слух об этом мигом разнесся по Москве, и на следующий день вся площадь перед храмом была заполнена народом. Филипп в полном облачении стоял уже перед алтарем, готовясь к началу службы, когда в храм вошел Алексей Басманов с толпой вооруженных Опричников и объявил, что Филипп Собором Церковным лишен сана пастырского и осужден на заключение. С него сорвали одежду святительскую, кою он еще вчера снимал добровольно, облекли его в бедную ризу и повлекли из храма, бросили в грязные дровни и увезли в Богоявленскую обитель. Восемь дней продержали Филиппа в темнице в оковах без хлеба и воды, надеясь добиться от него покаяния, а тем временем вырезали почти подчистую род бояр Колычевых и головы родственников посылали в темницу к узнику. Но не согнулся старец, гак что его перевезли тайно в Тверской Отрочий монастырь, где вскоре Малюта Скуратов задушил его подушкой.