Чтение онлайн

Но, странное дело, когда у него, можно сказать, впервые в жизни появилась куча денег, кабаки он миновал один за другим.

Что-то мешало ему распустить кушак на рясе и ринуться в шумный чад кружала.

Сперва показалось — причиной тому Палага. Оставил он ее дома хворую и вроде было совестно здесь бражничать и веселиться, когда она там мучается от болезней.

Потом размыслил — дело не в Палаге. Веди он здесь хоть самую разблагочестивую жизнь, боли жене это не облегчит.

Может, он боялся за казну? Дал ему кошель с деньгами патриарх, дал денег и царь, вернее, царица. Даже Годунов внес немалую лепту на сооружение храма. Одарили его и архиепископы — завалили возок церковной утварью, сесть негде. От этих денег отнять малую толику на пропой — не только казна, сам бог не заметит. Не боялся он за сохранность ценностей. Дескать, напившись, либо утеряет что, либо украдут. Нет, у кошелей теперь стрельцы в охране, его самого берегут тоже. И все-таки в кабак не тянет.

И только в пути Ешка понял: причина его необычной трезвости крылась гораздо глубже. Каким бы Ешка ни был человеком, опутанным мелкими грехами, житейскими недостатками, в одно он верил непреклонно — в чистоту божьих помыслов, в святость царя, патриарха, архиепископов и митрополитов. А как окунулся он в эти дни в дела святых отцов — понял, что верил напрасно. Оказалось, что патриаршество куплено за шесть тысяч золотых, а не снизошло на Москву, как многие думают, «благодатью святого духа». Архиепископы дрались с Иовом перед выборами, потом делили казну, бранясь и богохульничая, как простые ямщики на перекладных станах. Борис Годунов снова уламывал царя не давать прощения ватажникам, и если бы не Ирина, царь согласился бы с ним. Благо матушка-царица и умна и добра — указ ныне лежит у Ешки в укромном месте. И сказано в нем прощение не только Илейки-ной ватаге, а всем, кто придет на возведение крепостей из лесов, ватаг и ватажек. Того же патриарха взять. Не ему ли о монастырях заботиться? Так нет, Иов долго и нудно внушал Ешке, что монастыри, мол, приношениями прихожан множатся, пустыни разрастаются в монастыри, и денег на это святое дело не дал.

И Ешка явственно понял: не святостью патриархов, митрополитов и архиепископов держится и будет держаться церковь, а усилиями таких, как он, подвижников, которые идут в глухие места и множат там божьи храмы, дают люду примеры честности, добра и святости. И если он, отец Иоахим, будет бражничать, греховодничать и лихоимство-вать, то куда же тогда покачнется русская православная церковь? Вот почему он не взял ни полушки из кошелей, вот почему он проскочил мимо всех кабаков на московских улицах.

На обратном пути к поезду прибавился еще один возок — Дарья продала дом Звяги, купила коня и возок, сложила туда свое небогатое добришко, посадила дочь Ольгу рядом с собой и пустилась в дальний неведомый путь.

III

С приездом Ешки в городе начались перемены. На проповеди в деревянном храме был прочитан указ о прощении ватажников, и люди вздохнули свободнее. Палаге стало, слава богу, легче, хворь оставила ее совсем. И, странное дело, Ешка заметил, что у Палаги стал меняться характер, да не в лучшую сторону. Баба и раньше, в молодые годы, не ревновала его, а тут началось! Не успел он вылезти из возка, как Палага сразу спросила стрельцов:

— Небось эта седая грива бражничал, по кабакам шлялся?

— Нетушки, — мотнул головой старший стрелец. — Не только сам, но и нам ни капли в рот. В строгости нас держал.

— Ох, врете, ох, омманываете! — Палага погрозила стрельцу пальцем. — Да такого быть не могет! И с молодайками не хороводился?

— Да ты что, квашоночка моя ласковая, — загудел Ешка. — Нам обоим по восьмому десятку идет. Какие молодайки?

— Знаю я тя, бабский угодник, знаю.

Ешка подумал, что баба на радостях шутит, ан нет. Помог он Дарье из возка выбраться, Ольгу, отряхая от снега, хлопнул по задку, а Палага уж над ухом шипит, как змея:

Ты, ирод, думал, что я умерши, уж иную нашел по ягодицам-ту гладить. Я те, пес волосатый, поглажу, я ей кудри-то расчешу.

Она же дочь мне, дура старая. Это Звяги Воейкова племянница.

— А которая в шали?

— Это его сестра. Забыла, беспамятная. Звяга велел их привезти. Вот я и привез.

А тут как раз и масленица подоспела — для свадеб самая пора. Первую свадьбу решили справлять Дениске, тем более, что избу он для себя поставил, своего будущего тестя из кудо перетащил, для лошадей хлев сварганил. Все дело по устройству свадьбы взяла в свои руки Палага. Она перво-наперво заявила, что играться свадьба будет в ее доме.

— А моя изба чем плоха? — спросил Дениска удивлен.

но.

— Не плоха, а мала. Гостей*то знаешь сколько будет?!

И права была старая Палага. Гостей набралось столько, что хоть лавки выноси. Воеводы Ноготков и Нагой тоже не погнушались, пришли. Шутка ли сказать — первай в городе свадьба. Да и не просто свадьба — два иных народа роднятся.

Через неделю гуляли на свадьбе у Андрейки и Насти. Воевод, правда, на ней уж не было — позвали Ноготкова в Москву, а Нагой уехал по делам в Казань.

ш

№Шв

I

С той веселой поры свадеб прошло два года. Андрей Царегородцев при воеводе Алексашке Нагом стал чуть ли не первым человеком. Приказной дьяк Гущин умер от простуды, воевода нового дьяка выписывать из Москвы не стал, передал все дела Андрею. А поскольку Нагой часто отлучался в Москву, то делами города правил Звяга Воейков, а дела воеводства вершил подьячий Царегородцев. Настя, жена его, подобрела, родила двух сыновей и теперь в городе звалась дьячихой. Илья женился на Дарье, сначала уехал было в свое хозяйство на реке Манате, но потом был отозван Звягой в город, чтобы стать артельным старостой на строительстве каменного храма. Теперь он стал городничему шурином, а кто, как не родня, должен помогать обустройству города?

Дениска от Андрейки не отставал, у него тоже двое детей стало, обе девочки. «Ничо,— успокаивал он Айвику,— вырастут, отдадим их замуж за Андрейковых парней — глядишь, породнимся». А стал Дениска Ключ сборщиком ясака. С Митькой Суслопаровым их разделили. Дениске отдали все междуречье, Митьке — вятскую сторону. Пала-га добилась своего: оженила Ермила на Ольге. Ермил, правда, малость поерепенился: дескать, шибко молода и дюже красива, а ему, Ермилу, слава богу, идет сороковой год.

— Ты, грязноносая наковальня, помолчал бы, — сражала его Палага. — Если бы я тебе сватала старую да косо-рылую, тогда бы иное дело. А эта умна, пригожа, я се заместо себя при храме просвирницей сделаю.

\

А город день ото дня полнился людьми, хорошел. Царский указ делал свое дело: из лесов со всех сторон приходили ватажки беглых, просились в Илейкину артель и в иные работные места.

Однажды пришли к городничему Звяге в гости Дениска и Айвика. Посидели за столом, о том, о сем поговорили, выпили. А Дениска вдруг и говорит:

— Смотрю я, Звяга, на стрельцов и вижу — от них городу сплошной убыток. Отстоит этот бездельник сутки на стене крепости, потом сутки дрыхнет. А его корми, деньги плати.