Чтение онлайн

До революции на тюрьмах, где не оставалось заключенных по причине отсутствия преступников, вывешивались белые флаги. Над «старой крепостью» в обозримом будущем взовьется белый флаг, если, конечно, тюремная администрация не вывесит его в знак капитуляции перед преступностью. С каждым годом в этих каменных хоромах становится все больше и больше обитателей, и они приобретают все более нечеловеческие, сатанинские черты. В 1987 году Садыков и товарищи, на которых было семь убийств, являлись жутковатой достопримечательностью «крепости». Когда же двадцатый век перевалит за девяностые годы, бандиты, на которых десять-пятнадцать трупов, перестанут кого-то удивлять. Всего через три-четыре года постперестроечная Россия захлебнется кровью и на мертвечине будут пировать мерзкие стервятники и невиданные упыри.

В восемьдесят седьмом случился неожиданный провал — резко снизился поток поступающих в «крепость». Тому было две причины. Первая — начался натиск гуманизма и от следственных работников стали требовать максимально ограничивать меры пресечения в виде заключения под стражу. Вторая — два года жестокой антиалкогольной кампании привели к резкому спаду преступности на почве употребления зеленого змия. Ошалевший от обрушившихся напастей и километровых очередей у винных магазинов народ стал на самом деле пить меньше, а нет пьянки — нет и драки. Нет драки — нет поножовщин и убийств. Впрочем, короткая передышка обещала вскоре закончиться. Народ приспосабливался пить одеколон, нюхать дихлофос, гнать самогон, молодежь постепенно переходила на наркотики и таблетки. В скором времени бурное развитие кооперации послужит запалом к невиданному взрыву организованной преступности.

В восемьдесят седьмом для системы исправительно-трудовых учреждений начинались плохие времена. Росли как грибы общественные организации, состоящие из худосочных и нервных младших научных сотрудников с кашей в бородах, из полусумасшедших дамочек и профессиональных воров, ставящих своей целью «доведение содержания заключенных до уровня, принятого в цивилизованных странах». Уже шастали по тюрьмам разные правозащитники, со слезами на глазах выслушивавшие обычную зековскую трепотню о зверствах милиции и администрации. Уже хлынул в средства массовой информации поток невежественных, амбициозных и безобразно однобоких материалов о произволе сотрудников МВД и о беспросветной зековской доле.

Результаты не заставили себя долго ждать. В 1989 году «крепость» взорвется безумным разрушительным бунтом, и сотрудники МВД, запуганные обвинениями в нарушении прав человека, будут растерянно взирать, как озверевшая толпа избивает представителей персонала, забивает до смерти арестованных, заподозренных в работе на оперчасть. И прокурор с начальником УВД будут с беспомощно-просительными интонациями уговаривать зеков проявить благоразумие и сдержанность, обещая удовлетворить их требования. В 1990 году здесь произойдет захват в заложники двух женщин-выводных. И опять будут куражиться обнаглевшие урки, выдвигая требования то о вертолете, то об автобусе с двумя миллионами рублей… Через три года СИЗО стараниями вора в законе Корейца, этапированного из Оренбургской области и пообещавшего устроить ментам кузькину мать, взорвется вновь. Опять запылают корпуса, опять польется кровь. Но это будет уже другое время. Возобладают несколько иные подходы. ОМОН с подразделением спецназа ИТУ размажут бунтарей по стенке, во время усмирения беспорядков «случайной» пулей будет застрелен вор в законе Кореец, и память о расправе въестся в эти стены. Урки время от времени будут продолжать бузить и наглеть, в основном это будет бумажная война, но на тонны жалоб наконец тоже станут плевать. Время от времени будут разгораться голодовки. Последняя — в мае девяносто пятого с требованием оснастить каждую камеру холодильником и телевизором, а также улучшить рацион питания. На фоне голодающих рабочих и растущей нищеты все это довольно цинично, но требования будут всячески подхвачены центральными газетами. «Надо, чтобы наши зеки сидели, как на Западе. Мало ли что они убийцы, рэкетиры и подонки. Даешь права человека!..» Все в будущем. Все в страшных девяностых годах. А пока мы только подходили к порогу великой криминальной революции…

"Крепость». Сколько я времени провел здесь! Хватило бы на небольшой срок заключения. Родные стены. Толкаешь тяжелую металлическую дверь, протягиваешь сержанту в зеленой форме удостоверение, потом жужжание электрического замка, и решетчатая дверь распахивается. Все — теперь я в самом изоляторе, пространстве, отделенном от всего остального мира колючкой, метровой толщины стенами и солдатами, скучающими на вышках с автоматами… Теперь на второй этаж, где расположена спецчасть, — заполнять заявку на вызов клиента.

— За вами уже сколько народу числится, и все прибывают и прибывают. Скоро весь изолятор на вас будет работать, — улыбаясь, произнесла сотрудница спецчасти, копаясь в картотеке.

— Вкалываем за всю прокуратуру и УВД, — скромно потупившись, произнес я.

Теперь пройти через тесный доврик с фонтаном, из которого на моей памяти ни разу не била вода. Асфальт, засыпанный облетающими осенними листьями, неторопливо Метут два зека в темных казенных одеяниях. Где-то заходятся лаем здоровенные тюремные овчарки, хорошо дрессированные, злые и весьма полезные в тюремном деле. Комнаты для допросов располагаются в двухэтажной пристройке, пропитанной запахом хлорки, сигаретного дыма и еще какого-то трудноопределимого тюремного аромата.

Обычно большинство комнат для допросов заняты, иногда даже приходится ждать, пока освободится какая-нибудь из них. Сегодня народу было мало. В одной комнате Нина Соколова из Железнодорожной прокуратуры допрашивала насильника, в других работали сотрудники милиции. Из комнаты номер восемь слышалось шуршание и какие-то жалкие писки. Заинтересовавшись, я распахнул дверь… Придурочной внешности зек в казенной робе деловито расстегивал часы на руке побледневшего паренька. Жертва пыталась что-то пищать, но не слишком активно.

— Ты что делаешь? — осведомился я.

— Я? — на лице зека появилось заискивающее выражение. — Я — ничего. Меня на очную ставку с подельником привели, гражданин начальник. Следователь — Смирнова.

— А вы кто? — обратился я к дрожащему мелкой дрожью пареньку.

— Я свидетель. Меня следователь Парамонов на очную ставку привел, просил подождать. Я и ждал. А тут этот налетел. Я его впервые вижу…

— Ты, волчара, — я взял зека за шкирман, он послушно трепыхался в моих руках, как тряпичная кукла, не делая и попытки воспротивиться грубому обращению, — я тебе сейчас еще одну статью навешу.

— А я ничего… Он не то подумал. Ты, — он обернулся к пареньку, — скажи, я ничего не делал.

— Пошли со мной.

Я оттащил зека, не желавшего в заключении терять квалификацию, к следователю — молодой и смазливой Смирновой.

— Вы смотрите, чем ваши клиенты занимаются. Он тут в закутке людей грабит.

— Как же вы так, гражданин Голубев? — укоризненно произнесла лейтенант Смирнова, и урка, потупив глаза, скромно зашаркал ножкой.

— Да я ничего…

Да, в изоляторе не зевай. Чего только не бывает…

Я облюбовал себе комнату — два на три метра, с привинченными столом и табуреткой, с телефоном для вызова персонала. Вскоре женщина-выводной (маразм, но мужчин на такую работу не найдешь) привела Льва Георгиевича Перельмана — невысокого толстяка лет сорока пяти с курчавыми редкими волосами и таким шнобелем, которому позавидовал бы любой кавказец. Выражение его лица, да и сами черты не оставляли сомнения, что перед вами классический образец расхитителя социалистической собственности. С такой внешностью работать только заведующим складом. Так оно и было. Перельман являлся завскладом на комбинате бытового обслуживания, через него проходила вся левая продукция, и вместе с главным бухгалтером они являлись основными сообщниками ныне покойного Новоселова.