Целомудрие
Шрифт:
— Не надо нервничать по пустому поводу, молодой человек! — заключительно проговорил он и взялся за фуражку с кокардой.
И на другой и на третий день никаких приказов насчет Павлика от инспектора не поступало, и необычное происшествие как бы стало покрываться пылью. Скоро забыл о своем неожиданном скандале и Павел.
Конечно, все это было мелко, стояли в мозгу более важные мысли; конечно, это было очень плохо — обыскивать сундуки, но еще более худшее прикрывало собою спокойная поржавевшая крыша гимназии, и это тревожное не выходило, не испарялось, стоя настойчиво-неотвязно перед взбудораженным умом.
Первомайская прогулка и тревожная встреча по дороге страшных женщин, сгрудившихся в окне подвала, не выходили из сердца. Колючий цепкий росток вклинился в его мозг желтым крючком и разрастался в нем, затеняя другие, обычные мысли, и, как игрушечные, отступали вглубь и сундучки, и обыски, и даже хищное лицо инспектора.
Все люди жили неверно и страшно, и некому было Павлику объяснить, почему это так, — и было не к кому обратиться, кроме Умитбаева, единственного друга его. Остальные жили словно ничего не замечая: все улыбались, обедали, учили уроки и спали; а вот Павлик не мог уже спать; не помогали даже прописанные Иваном Христианычем лекарства: сон бежал мимо его глаз.
И не в силах терпеть неизвестности дальше, в одну из ночей Павел разбудил мирно спавшего Умитбаева и под предлогом подготовки к экзаменам заставил его подняться с постели и выйти во двор.
— Я, однако, не об экзаменах, Умитбаев, — внушительно проговорил он, когда на ступени пансионского сада вышел с книгой истории Умитбаев и приготовился слушать. — Я все о том же хочу тебя спросить, все о том же говорить.
— О чем это? — зевая, спросил Умитбаев, подрагивая от утренней свежести.
— О том, о чем мы говорили на первомайской прогулке! — быстро ответил Павел и предусмотрительно схватил друга за рукав. — Я прошу тебя не уходить, я всего на минутку! — добавил он и посмотрел на него так покорно-просительно, что Умитбаев остался. — Ты уже много рассказал мне, Умитбаев, и я благодарен тебе, но мне нужно знать все.
— А я и сам всего не знаю…
Умитбаев отвечает неискренно, и это видно по его глазам. Однако заметно, что и он смущен расспросами Павла. Вот жилось ему, вольному киргизу, бездумно, а пришел этот темноглазый, беспокойный, пытливы. и стал расспрашивать, и оказалось все не так просто, как думалось раньше, и не так жили люди на свете, и не так делали свои дела на земле. Свет был полон загадочного и темного, и только на первый взгляд казалось, что знаешь что-то о нем. «Не знают на земле люди ничего», — сказал ему как-то Павлик, и алые губы его жалобно и горько дрожали.
— Я всего не знаю и не могу рассказывать тебе, Ленев, — а вот у Тараканова спросил: он опять был в том доме и опять заболел.
Старается теперь Павлик не показывать своих волнений. Если от всего волноваться, нельзя будет жить. Нет, надо узнавать все спокойно, надо учиться жизни, не выдавая себя, каменным надо быть в этой каменной жизни.
— Хорошо, я поговорю с Таракановым, — говорит другу Павел, и оба входят в пансион.
Идут по пустынному казенному коридору. Высокий и уверенный Тараканов впереди, за ним два «следопыта» — Умитбаев и Ленев.
Тараканов слышит за собою шепот и ускоряет шаги; Умитбаев отстает, а Павел следует, тая дыхание, с жутко блистающими глазами.
Перед дверью в уборную он останавливается на несколько секунд; Тараканов вошел, а Павлику войти страшно. Ведь сейчас он должен говорить с Таракановым и узнать все. Павел стоит и не дышит: войти или нет? Шум шагов раздается за его спиной. Еще кто-то идет, больше медлить нельзя, он толкает дверь и входит в уборную.
Тараканов там один, лицо его при взгляде на Павла выражает недовольство, он что-то прячет в карман и отходит к водопроводному крану.
Подходит Павел к другому крану и останавливается и стоит, опустив глаза, не смея поднять их на Тараканова.
В уборную шумно вбегает «пуговка» Щипков и через минуту убегает с радостным криком. Вот он знает, как жить на свете: он вызубрил, наконец, эти латинские мудрости. «Caleus — слепой, lupus — волк!» — победительно кричит он в коридоре и катит по его паркету как на коньках мимо негодующего дядьки. Вот в каком только возрасте люди знают «все на свете».
— Ну, а ты что же? — спрашивает Павлика Тараканов, обращая к нему свое нахмуренное лицо. — Что ты не уходишь?
— А зачем тебе, чтобы я ушел? Я пришел руки вымыть, — притаенным шепотом отвечает Павлик.
Теперь он видит, как изменилось лицо Тараканова: его глаза провалились, меж бровей тревожная складка, он, конечно, болен, Павлу жалко теперь Тараканова. Не противно, а жалко. Он болен, это видно по всему.
— Я все знаю. Тараканов, — громко и опечаленно говорит он.
Что-то звякнуло в руке восьмиклассника. Лицо его покрылось морщинами и сейчас же стало желтеть.
— Что знаешь? — хрипло, сдавленным шепотом спрашивает Тараканов и делает рукою угрожающее движение.
— То, что ты болен, — коротко и опечаленно отвечает Павлик. Две слезинки брызнули из его глаз и сейчас же побежали по щекам другие, оросив смуглые, втянутые, слабо дрожащие щеки.
— Эге, да и разнервничался же ты, малявка, — грубоватым тоном говорит Тараканов. Успокоенный, даже равнодушный, он усмехнулся. Теперь он увидел, что не опасен ему Павел, и морщина меж его бровей растаяла.
— Я знаю и то, что вы ходите к женщинам, — сказал еще Павлик и впустил голову. Дыхание его прервалось. — Знаю, что вы заболели от них. И я…
Теперь в какой-то странной жалости к Тараканову он говорит с ним на «вы» и чувствует себя таким маленьким в сравнении с этим спокойным и грубым, который ничего не понимал на свете, ничего не понимал! И жил просто, как червь.
— Зачем это делается? Зачем все это делаете вы?
Уже совсем успокоенное лицо Тараканова поплыло перед Павликом в усмешке.
— Много будешь знать, скоро состаришься! — беспечно ответил он и громко засмеялся. — Ни один порядочный гимназист не обходится без этого!.. Сапиенти сат! — добавил он еще и двинулся к двери.